"Volodya" by Anton Chekhov (1887)

Volodya is a frail seventeen-year-old student thinking about the critical exam the following day that could result in his expulsion from school, about his inferior social position at the house of the Shumihins where he and his mother are guests, and about the attractiveness of the Shumihins’ thirty-year-old married cousin. This is the account of the quite catastrophic results (for Volodya) of that encounter.

Volodya) (Russian title: Володя) was first published in the daily newspaper "Petersburg Gazette" on June 1, 1887 under the title “His First Love” (Его первая любовь), signed “A. Chekhonte”. It was later republished by Chekhov in a modified version in his 1890 collection “Gloomy People” (Хмурые люди) with the title “Volodya”, and it is that definitive version which is published here.

(2,500 words)

Translated in the early 20th century by Constance Garnett.

The original Russian text can be seen below.

VOLODYA

AT five o’clock one Sunday afternoon in summer, Volodya, a plain, shy, sickly-looking lad of seventeen, was sitting in the arbour of the Shumihins’ country villa, feeling dreary. His despondent thought flowed in three directions. In the first place, he had next day, Monday, an examination in mathematics; he knew that if he did not get through the written examination on the morrow, he would be expelled, for he had already been two years in the sixth form and had two and three-quarter marks for algebra in his annual report. In the second place, his presence at the villa of the Shumihins, a wealthy family with aristocratic pretensions, was a continual source of mortification to his amour-propre. It seemed to him that Madame Shumihin looked upon him and his maman as poor relations and dependents, that they laughed at his maman and did not respect her. He had on one occasion accidently overheard Madame Shumihin, in the verandah, telling her cousin Anna Fyodorovna that his maman still tried to look young and got herself up, that she never paid her losses at cards, and had a partiality for other people’s shoes and tobacco. Every day Volodya besought his maman not to go to the Shumihins’, and drew a picture of the humiliating part she played with these gentlefolk. He tried to persuade her, said rude things, but she—a frivolous, pampered woman, who had run through two fortunes, her own and her husband’s, in her time, and always gravitated towards acquaintances of high rank—did not understand him, and twice a week Volodya had to accompany her to the villa he hated.
In the third place, the youth could not for one instant get rid of a strange, unpleasant feeling which was absolutely new to him.... It seemed to him that he was in love with Anna Fyodorovna, the Shumihins’ cousin, who was staying with them. She was a vivacious, loud-voiced, laughter-loving, healthy, and vigorous lady of thirty, with rosy cheeks, plump shoulders, a plump round chin and a continual smile on her thin lips. She was neither young nor beautiful—Volodya knew that perfectly well; but for some reason he could not help thinking of her, looking at her while she shrugged her plump shoulders and moved her flat back as she played croquet, or after prolonged laughter and running up and down stairs, sank into a low chair, and, half closing her eyes and gasping for breath, pretended that she was stifling and could not breathe. She was married. Her husband, a staid and dignified architect, came once a week to the villa, slept soundly, and returned to town. Volodya’s strange feeling had begun with his conceiving an unaccountable hatred for the architect, and feeling relieved every time he went back to town.
Now, sitting in the arbour, thinking of his examination next day, and of his maman, at whom they laughed, he felt an intense desire to see Nyuta (that was what the Shumihins called Anna Fyodorovna), to hear her laughter and the rustle of her dress.... This desire was not like the pure, poetic love of which he read in novels and about which he dreamed every night when he went to bed; it was strange, incomprehensible; he was ashamed of it, and afraid of it as of something very wrong and impure, something which it was disagreeable to confess even to himself.
"It’s not love," he said to himself. "One can’t fall in love with women of thirty who are married. It is only a little intrigue.... Yes, an intrigue...."
Pondering on the "intrigue," he thought of his uncontrollable shyness, his lack of moustache, his freckles, his narrow eyes, and put himself in his imagination side by side with Nyuta, and the juxtaposition seemed to him impossible; then he made haste to imagine himself bold, handsome, witty, dressed in the latest fashion.
When his dreams were at their height, as he sat huddled together and looking at the ground in a dark corner of the arbour, he heard the sound of light footsteps. Some one was coming slowly along the avenue. Soon the steps stopped and something white gleamed in the entrance.
"Is there any one here?" asked a woman’s voice.
Volodya recognised the voice, and raised his head in a fright.
"Who is here?" asked Nyuta, going into the arbour. "Ah, it is you, Volodya? What are you doing here? Thinking? And how can you go on thinking, thinking, thinking?... That’s the way to go out of your mind!"
Volodya got up and looked in a dazed way at Nyuta. She had only just come back from bathing. Over her shoulder there was hanging a sheet and a rough towel, and from under the white silk kerchief on her head he could see the wet hair sticking to her forehead. There was the cool damp smell of the bath-house and of almond soap still hanging about her. She was out of breath from running quickly. The top button of her blouse was undone, so that the boy saw her throat and bosom.
"Why don’t you say something?" said Nyuta, looking Volodya up and down. "It’s not polite to be silent when a lady talks to you. What a clumsy seal you are though, Volodya! You always sit, saying nothing, thinking like some philosopher. There’s not a spark of life or fire in you! You are really horrid!... At your age you ought to be living, skipping, and jumping, chattering, flirting, falling in love."
Volodya looked at the sheet that was held by a plump white hand, and thought....
"He’s mute," said Nyuta, with wonder; "it is strange, really.... Listen! Be a man! Come, you might smile at least! Phew, the horrid philosopher!" she laughed. "But do you know, Volodya, why you are such a clumsy seal? Because you don’t devote yourself to the ladies. Why don’t you? It’s true there are no girls here, but there is nothing to prevent your flirting with the married ladies! Why don’t you flirt with me, for instance?"
Volodya listened and scratched his forehead in acute and painful irresolution.
"It’s only very proud people who are silent and love solitude," Nyuta went on, pulling his hand away from his forehead. "You are proud, Volodya. Why do you look at me like that from under your brows? Look me straight in the face, if you please! Yes, now then, clumsy seal!"
Volodya made up his mind to speak. Wanting to smile, he twitched his lower lip, blinked, and again put his hand to his forehead.
"I ... I love you," he said.
Nyuta raised her eyebrows in surprise, and laughed.
"What do I hear?" she sang, as prima-donnas sing at the opera when they hear something awful. "What? What did you say? Say it again, say it again...."
"I ... I love you!" repeated Volodya.
And without his will’s having any part in his action, without reflection or understanding, he took half a step towards Nyuta and clutched her by the arm. Everything was dark before his eyes, and tears came into them. The whole world was turned into one big, rough towel which smelt of the bathhouse.
"Bravo, bravo!" he heard a merry laugh. "Why don’t you speak? I want you to speak! Well?"
Seeing that he was not prevented from holding her arm, Volodya glanced at Nyuta’s laughing face, and clumsily, awkwardly, put both arms round her waist, his hands meeting behind her back. He held her round the waist with both arms, while, putting her hands up to her head, showing the dimples in her elbows, she set her hair straight under the kerchief and said in a calm voice:
"You must be tactful, polite, charming, and you can only become that under feminine influence. But what a wicked, angry face you have! You must talk, laugh.... Yes, Volodya, don’t be surly; you are young and will have plenty of time for philosophising. Come, let go of me; I am going. Let go."
Without effort she released her waist, and, humming something, walked out of the arbour. Volodya was left alone. He smoothed his hair, smiled, and walked three times to and fro across the arbour, then he sat down on the bench and smiled again. He felt insufferably ashamed, so much so that he wondered that human shame could reach such a pitch of acuteness and intensity. Shame made him smile, gesticulate, and whisper some disconnected words.
He was ashamed that he had been treated like a small boy, ashamed of his shyness, and, most of all, that he had had the audacity to put his arms round the waist of a respectable married woman, though, as it seemed to him, he had neither through age nor by external quality, nor by social position any right to do so.
He jumped up, went out of the arbour, and, without looking round, walked into the recesses of the garden furthest from the house.
"Ah! only to get away from here as soon as possible," he thought, clutching his head. "My God! as soon as possible."
The train by which Volodya was to go back with his maman was at eight-forty. There were three hours before the train started, but he would with pleasure have gone to the station at once without waiting for his maman.
At eight o’clock he went to the house. His whole figure was expressive of determination: what would be, would be! He made up his mind to go in boldly, to look them straight in the face, to speak in a loud voice, regardless of everything.
He crossed the terrace, the big hall and the drawing-room, and there stopped to take breath. He could hear them in the dining-room, drinking tea. Madame Shumihin, maman, and Nyuta were talking and laughing about something.
Volodya listened.
"I assure you!" said Nyuta. "I could not believe my eyes! When he began declaring his passion and—just imagine!—put his arms round my waist, I should not have recognised him. And you know he has a way with him! When he told me he was in love with me, there was something brutal in his face, like a Circassian."
"Really!" gasped maman, going off into a peal of laughter. "Really! How he does remind me of his father!"
Volodya ran back and dashed out into the open air.
"How could they talk of it aloud!" he wondered in agony, clasping his hands and looking up to the sky in horror. "They talk aloud in cold blood ... and maman laughed!... maman! My God, why didst Thou give me such a mother? Why?"
But he had to go to the house, come what might. He walked three times up and down the avenue, grew a little calmer, and went into the house.
"Why didn’t you come in in time for tea?" Madame Shumihin asked sternly.
"I am sorry, it’s ... it’s time for me to go," he muttered, not raising his eyes. "Maman, it’s eight o’clock!"
"You go alone, my dear," said his maman languidly. "I am staying the night with Lili. Goodbye, my dear.... Let me make the sign of the cross over you."
She made the sign of the cross over her son, and said in French, turning to Nyuta:
"He’s rather like Lermontov ... isn’t he?"
Saying good-bye after a fashion, without looking any one in the face, Volodya went out of the dining-room. Ten minutes later he was walking along the road to the station, and was glad of it. Now he felt neither frightened nor ashamed; he breathed freely and easily.
About half a mile from the station, he sat down on a stone by the side of the road, and gazed at the sun, which was half hidden behind a barrow. There were lights already here and there at the station, and one green light glimmered dimly, but the train was not yet in sight. It was pleasant to Volodya to sit still without moving, and to watch the evening coming little by little. The darkness of the arbour, the footsteps, the smell of the bath-house, the laughter, and the waist—all these rose with amazing vividness before his imagination, and all this was no longer so terrible and important as before.
"It’s of no consequence.... She did not pull her hand away, and laughed when I held her by the waist," he thought. "So she must have liked it. If she had disliked it she would have been angry...."
And now Volodya felt sorry that he had not had more boldness there in the arbour. He felt sorry that he was so stupidly going away, and he was by now persuaded that if the same thing happened again he would be bolder and look at it more simply.
And it would not be difficult for the opportunity to occur again. They used to stroll about for a long time after supper at the Shumihins’. If Volodya went for a walk with Nyuta in the dark garden, there would be an opportunity!
"I will go back," he thought, "and will go by the morning train to-morrow.... I will say I have missed the train."
And he turned back.... Madame Shumihin, maman, Nyuta, and one of the nieces were sitting on the verandah, playing vint [1]. When Volodya told them the lie that he had missed the train, they were uneasy that he might be late for the examination day, and advised him to get up early. All the while they were playing he sat on one side, greedily watching Nyuta and waiting.... He already had a plan prepared in his mind: he would go up to Nyuta in the dark, would take her by the hand, then would embrace her; there would be no need to say anything, as both of them would understand without words.
But after supper the ladies did not go for a walk in the garden, but went on playing cards. They played till one o’clock at night, and then broke up to go to bed.
"How stupid it all is!" Volodya thought with vexation as he got into bed. "But never mind; I’ll wait till to-morrow ... to-morrow in the arbour. It doesn’t matter...."
He did not attempt to go to sleep, but sat in bed, hugging his knees and thinking. All thought of the examination was hateful to him. He had already made up his mind that they would expel him, and that there was nothing terrible about his being expelled. On the contrary, it was a good thing—a very good thing, in fact. Next day he would be as free as a bird; he would put on ordinary clothes instead of his school uniform, would smoke openly, come out here, and make love to Nyuta when he liked; and he would not be a schoolboy but "a young man." And as for the rest of it, what is called a career, a future, that was clear; Volodya would go into the army or the telegraph service, or he would go into a chemist’s shop and work his way up till he was a dispenser.... There were lots of callings. An hour or two passed, and he was still sitting and thinking....
Towards three o’clock, when it was beginning to get light, the door creaked cautiously and his maman came into the room.
"Aren’t you asleep?" she asked, yawning. "Go to sleep; I have only come in for a minute.... I am only fetching the drops...."
"What for?"
"Poor Lili has got spasms again. Go to sleep, my child, your examination’s to-morrow...."
She took a bottle of something out of the cupboard, went to the window, read the label, and went away.
"Marya Leontyevna, those are not the drops!" Volodya heard a woman’s voice, a minute later. "That’s convallaria, and Lili wants morphine. Is your son asleep? Ask him to look for it...."
It was Nyuta’s voice. Volodya turned cold. He hurriedly put on his trousers, flung his coat over his shoulders, and went to the door.
"Do you understand? Morphine," Nyuta explained in a whisper. "There must be a label in Latin. Wake Volodya; he will find it."
Maman opened the door and Volodya caught sight of Nyuta. She was wearing the same loose wrapper in which she had gone to bathe. Her hair hung loose and disordered on her shoulders, her face looked sleepy and dark in the half-light....
"Why, Volodya is not asleep," she said. "Volodya, look in the cupboard for the morphine, there’s a dear! What a nuisance Lili is! She has always something the matter."
Maman muttered something, yawned, and went away.
"Look for it," said Nyuta. "Why are you standing still?"
Volodya went to the cupboard, knelt down, and began looking through the bottles and boxes of medicine. His hands were trembling, and he had a feeling in his chest and stomach as though cold waves were running all over his inside. He felt suffocated and giddy from the smell of ether, carbolic acid, and various drugs, which he quite unnecessarily snatched up with his trembling fingers and spilled in so doing.
"I believe maman has gone," he thought. "That’s a good thing ... a good thing...."
"Will you be quick?" said Nyuta, drawling.
"In a minute.... Here, I believe this is morphine," said Volodya, reading on one of the labels the word "morph...." "Here it is!"
Nyuta was standing in the doorway in such a way that one foot was in his room and one was in the passage. She was tidying her hair, which was difficult to put in order because it was so thick and long, and looked absent-mindedly at Volodya. In her loose wrap, with her sleepy face and her hair down, in the dim light that came into the white sky not yet lit by the sun, she seemed to Volodya captivating, magnificent.... Fascinated, trembling all over, and remembering with relish how he had held that exquisite body in his arms in the arbour, he handed her the bottle and said:
"How wonderful you are!"
"What?"
She came into the room.
"What?" she asked, smiling.
He was silent and looked at her, then, just as in the arbour, he took her hand, and she looked at him with a smile and waited for what would happen next.
"I love you," he whispered.
She left off smiling, thought a minute, and said:
"Wait a little; I think somebody is coming. Oh, these schoolboys!" she said in an undertone, going to the door and peeping out into the passage. "No, there is no one to be seen...."
She came back.
Then it seemed to Volodya that the room, Nyuta, the sunrise and himself—all melted together in one sensation of acute, extraordinary, incredible bliss, for which one might give up one’s whole life and face eternal torments.... But half a minute passed and all that vanished. Volodya saw only a fat, plain face, distorted by an expression of repulsion, and he himself suddenly felt a loathing for what had happened.
"I must go away, though," said Nyuta, looking at Volodya with disgust. "What a wretched, ugly ... fie, ugly duckling!"
How unseemly her long hair, her loose wrap, her steps, her voice seemed to Volodya now!...
"’Ugly duckling’ ..." he thought after she had gone away. "I really am ugly ... everything is ugly."
The sun was rising, the birds were singing loudly; he could hear the gardener walking in the garden and the creaking of his wheelbarrow ... and soon afterwards he heard the lowing of the cows and the sounds of the shepherd’s pipe. The sunlight and the sounds told him that somewhere in this world there is a pure, refined, poetical life. But where was it? Volodya had never heard a word of it from his maman or any of the people round about him.
When the footman came to wake him for the morning train, he pretended to be asleep....
"Bother it! Damn it all!" he thought.
He got up between ten and eleven.
Combing his hair before the looking-glass, and looking at his ugly face, pale from his sleepless night, he thought:
"It’s perfectly true ... an ugly duckling!"
When maman saw him and was horrified that he was not at his examination, Volodya said:
"I overslept myself, maman.... But don’t worry, I will get a medical certificate."
Madame Shumihin and Nyuta waked up at one o’clock. Volodya heard Madame Shumihin open her window with a bang, heard Nyuta go off into a peal of laughter in reply to her coarse voice. He saw the door open and a string of nieces and other toadies (among the latter was his maman) file into lunch, caught a glimpse of Nyuta’s freshly washed laughing face, and, beside her, the black brows and beard of her husband the architect, who had just arrived.
Nyuta was wearing a Little Russian dress which did not suit her at all, and made her look clumsy; the architect was making dull and vulgar jokes. The rissoles served at lunch had too much onion in them—so it seemed to Volodya. It also seemed to him that Nyuta laughed loudly on purpose, and kept glancing in his direction to give him to understand that the memory of the night did not trouble her in the least, and that she was not aware of the presence at table of the "ugly duckling."
At four o’clock Volodya drove to the station with his maman. Foul memories, the sleepless night, the prospect of expulsion from school, the stings of conscience—all roused in him now an oppressive, gloomy anger. He looked at maman’s sharp profile, at her little nose, and at the raincoat which was a present from Nyuta, and muttered:
"Why do you powder? It’s not becoming at your age! You make yourself up, don’t pay your debts at cards, smoke other people’s tobacco.... It’s hateful! I don’t love you ... I don’t love you!"
He was insulting her, and she moved her little eyes about in alarm, flung up her hands, and whispered in horror:
"What are you saying, my dear! Good gracious! the coachman will hear! Be quiet or the coachman will hear! He can overhear everything."
"I don’t love you ... I don’t love you!" he went on breathlessly. "You’ve no soul and no morals.... Don’t dare to wear that raincoat! Do you hear? Or else I will tear it into rags...."
"Control yourself, my child," maman wept; "the coachman can hear!"
"And where is my father’s fortune? Where is your money? You have wasted it all. I am not ashamed of being poor, but I am ashamed of having such a mother.... When my schoolfellows ask questions about you, I always blush."
In the train they had to pass two stations before they reached the town. Volodya spent all the time on the little platform between two carriages and shivered all over. He did not want to go into the compartment because there the mother he hated was sitting. He hated himself, hated the ticket collectors, the smoke from the engine, the cold to which he attributed his shivering. And the heavier the weight on his heart, the more strongly he felt that somewhere in the world, among some people, there was a pure, honourable, warm, refined life, full of love, affection, gaiety, and serenity.... He felt this and was so intensely miserable that one of the passengers, after looking in his face attentively, actually asked:
"You have the toothache, I suppose?"
In the town maman and Volodya lived with Marya Petrovna, a lady of noble rank, who had a large flat and let rooms to boarders. Maman had two rooms, one with windows and two pictures in gold frames hanging on the walls, in which her bed stood and in which she lived, and a little dark room opening out of it in which Volodya lived. Here there was a sofa on which he slept, and, except that sofa, there was no other furniture; the rest of the room was entirely filled up with wicker baskets full of clothes, cardboard hat-boxes, and all sorts of rubbish, which maman preserved for some reason or other. Volodya prepared his lessons either in his mother’s room or in the "general room," as the large room in which the boarders assembled at dinner-time and in the evening was called.
On reaching home he lay down on his sofa and put the quilt over him to stop his shivering. The cardboard hat-boxes, the wicker baskets, and the other rubbish, reminded him that he had not a room of his own, that he had no refuge in which he could get away from his mother, from her visitors, and from the voices that were floating up from the "general room." The satchel and the books lying about in the corners reminded him of the examination he had missed.... For some reason there came into his mind, quite inappropriately, Mentone, where he had lived with his father when he was seven years old; he thought of Biarritz and two little English girls with whom he ran about on the sand.... He tried to recall to his memory the colour of the sky, the sea, the height of the waves, and his mood at the time, but he could not succeed. The English girls flitted before his imagination as though they were living; all the rest was a medley of images that floated away in confusion....
"No; it’s cold here," thought Volodya. He got up, put on his overcoat, and went into the "general room."
There they were drinking tea. There were three people at the samovar: maman; an old lady with tortoiseshell pince-nez, who gave music lessons; and Avgustin Mihalitch, an elderly and very stout Frenchman, who was employed at a perfumery factory.
"I have had no dinner to-day," said maman. "I ought to send the maid to buy some bread."
"Dunyasha!" shouted the Frenchman.
It appeared that the maid had been sent out somewhere by the lady of the house.
"Oh, that’s of no consequence," said the Frenchman, with a broad smile. "I will go for some bread myself at once. Oh, it’s nothing."
He laid his strong, pungent cigar in a conspicuous place, put on his hat and went out. After he had gone away maman began telling the music teacher how she had been staying at the Shumihins’, and how warmly they welcomed her.
"Lili Shumihin is a relation of mine, you know," she said. "Her late husband, General Shumihin, was a cousin of my husband. And she was a Baroness Kolb by birth...."
"Maman, that’s false!" said Volodya irritably. "Why tell lies?"
He knew perfectly well that what his mother said was true; in what she was saying about General Shumihin and about Baroness Kolb there was not a word of lying, but nevertheless he felt that she was lying. There was a suggestion of falsehood in her manner of speaking, in the expression of her face, in her eyes, in everything.
"You are lying," repeated Volodya; and he brought his fist down on the table with such force that all the crockery shook and maman’s tea was spilt over. "Why do you talk about generals and baronesses? It’s all lies!"
The music teacher was disconcerted, and coughed into her handkerchief, affecting to sneeze, and maman began to cry.
"Where can I go?" thought Volodya.
He had been in the street already; he was ashamed to go to his schoolfellows. Again, quite incongruously, he remembered the two little English girls.... He paced up and down the "general room," and went into Avgustin Mihalitch’s room. Here there was a strong smell of ethereal oils and glycerine soap. On the table, in the window, and even on the chairs, there were a number of bottles, glasses, and wineglasses containing fluids of various colours. Volodya took up from the table a newspaper, opened it and read the title Figaro ... There was a strong and pleasant scent about the paper. Then he took a revolver from the table....
"There, there! Don’t take any notice of it." The music teacher was comforting maman in the next room. "He is young! Young people of his age never restrain themselves. One must resign oneself to that."
"No, Yevgenya Andreyevna; he’s too spoilt," said maman in a singsong voice. "He has no one in authority over him, and I am weak and can do nothing. Oh, I am unhappy!"
Volodya put the muzzle of the revolver to his mouth, felt something like a trigger or spring, and pressed it with his finger.... Then felt something else projecting, and once more pressed it. Taking the muzzle out of his mouth, he wiped it with the lapel of his coat, looked at the lock. He had never in his life taken a weapon in his hand before....
"I believe one ought to raise this ..." he reflected. "Yes, it seems so."
Avgustin Mihalitch went into the "general room," and with a laugh began telling them about something. Volodya put the muzzle in his mouth again, pressed it with his teeth, and pressed something with his fingers. There was a sound of a shot.... Something hit Volodya in the back of his head with terrible violence, and he fell on the table with his face downwards among the bottles and glasses. Then he saw his father, as in Mentone, in a top-hat with a wide black band on it, wearing mourning for some lady, suddenly seize him by both hands, and they fell headlong into a very deep, dark pit.
Then everything was blurred and vanished.

В одно из летних воскресений, часов в пять вечера, Володя, семнадцатилетний юноша, некрасивый, болезненный и робкий, сидел в беседке на даче у Шумихиных и скучал. Его невеселые мысли текли по трем направлениям. Во-первых, назавтра, в понедельник, ему предстояло держать экзамен по математике; он знал, что если завтра ему не удастся решить письменную задачу, то его исключат, так как сидел он в шестом классе два года и имел годовую отметку по алгебре 2 ¾. Во-вторых, его пребывание у Шумихиных, людей богатых и претендующих на аристократизм, причиняло постоянную боль его самолюбию. Ему казалось, что m-me Шумихина и ее племянницы глядят на него и его maman, как на бедных родственников и приживалов, что они не уважают maman и смеются над ней. Раз он нечаянно подслушал, как m-me Шумихина говорила на террасе своей кузине Анне Федоровне, что его maman продолжает еще молодиться и наводить на себя красоту, что она никогда не платит проигрыша и имеет пристрастие к чужим ботинкам и к чужому табаку. Каждый день Володя умолял maman не ездить к Шумихиным, описывал ей, какую обидную роль играет она у этих господ, убеждал, говорил дерзости, но та, легкомысленная, избалованная, прожившая на своем веку два состояния — свое и мужнино, всегда тяготевшая к высшему обществу, не понимала его, и Володя раза два в неделю должен был провожать ее на ненавистную дачу.
В-третьих, юноша ни на минуту не мог отделаться от странного, неприятного чувства, которое было для него совершенно ново… Ему казалось, что он был влюблен в кузину и гостью Шумихиной, Анну Федоровну. Это была подвижная, голосистая и смешливая барынька, лет тридцати, здоровая, крепкая, розовая, с круглыми плечами, круглым жирным подбородком и с постоянной улыбкой на тонких губах. Она была некрасива и не молода — Володя отлично знал это, но почему-то он был не в силах не думать о ней, не глядеть на нее, когда она, играя в крокет, пожимала своими круглыми плечами и двигала гладкой спиной или же после долгого смеха и беготни по лестницам падала в кресло и, зажмурив глаза, тяжело дыша, делала вид, что ее груди тесно и душно. Она была замужем. Ее муж, солидный архитектор, раз в неделю приезжал на дачу, отлично высыпался и возвращался назад в город. Странное чувство началось у Володи с того, что он беспричинно возненавидел этого архитектора и радовался всякий раз, когда тот уезжал в город.
Теперь, сидя в беседке и думая о завтрашнем экзамене и о maman, над которой смеются, он чувствовал сильное желание видеть Нюту (так Шумихины называли Анну Федоровну), слышать ее смех, шорох ее платья… Это желание не походило на ту чистую, поэтическую любовь, которая была знакома ему по романам и о которой он мечтал каждый вечер, ложась спать; оно было странно, непонятно, он стыдился его и боялся; как чего-то очень нехорошего и нечистого, в чем тяжело сознаваться перед самим собой…
— Это не любовь, — говорил он себе. — В тридцатилетних и замужних не влюбляются… Это просто маленькая интрижка… Да, интрижка…
Думая об интрижке, он вспоминал про свою непобедимую робость, про отсутствие усов, веснушки, узкие глаза, ставил себя в воображении рядом с Нютою — и эта пара казалась ему невозможной; тогда спешил он вообразить себя красивым, смелым, остроумным, одетым по самой последней моде…
В самый разгар мечтаний, когда он, сгорбившись и глядя в землю, сидел в темном уголке беседки, послышались легкие шаги. Кто-то не спеша шел по аллее. Скоро шаги затихли и у входа мелькнуло что-то белое.
— Есть здесь кто-нибудь? — спросил женский голос.
Володя узнал этот голос и испуганно поднял голову.
— Кто тут? — спрашивала Нюта, входя в беседку. — Ах, это вы, Володя? Что вы здесь делаете? Думаете? И как это можно всё думать, думать, думать… этак можно с ума сойти!
Володя поднялся и растерянно поглядел на Нюту. Она только что вернулась из купальни. На ее плечах висели простыня и мохнатое полотенце, и из-под белого шелкового платка на голове выглядывали мокрые волосы, прилипшие ко лбу. От нее шел влажный, прохладный запах купальни и миндального мыла. От быстрой ходьбы она запыхалась. Верхняя пуговка ее блузы была расстегнута, так что юноша видел и шею и грудь.
— Что же вы молчите? — спросила Нюта, оглядывая Володю. — Невежливо молчать, когда с вами говорит дама. Какой вы, однако, тюлень, Володя! Вы всё сидите, молчите, думаете, как философ какой-нибудь. В вас совсем нет жизни и огня! Противный вы, право… В ваши годы нужно жить, прыгать, болтать, ухаживать за женщинами, влюбляться.
Володя глядел на простыню, которую поддерживала белая, пухлая рука, и думал…
— Молчит! — удивлялась Нюта. — Это даже странно… Послушайте, будьте мужчиной! Ну, хоть улыбнитесь! Фуй, противный философ! — засмеялась она. — А знаете, Володя, отчего вы такой тюлень? Оттого, что не ухаживаете за женщинами. Отчего вы не ухаживаете? Правда, здесь барышень нет, но ведь вам ничто не мешает ухаживать за дамами! Отчего вы, например, за мной не ухаживаете?
Володя слушал и в тяжелом, напряженном раздумье почесывал себе висок.
— Молчат и любят уединение только очень гордые люди, — продолжала Нюта, отдергивая его руку от виска. — Вы гордец, Володя. Почему вы глядите исподлобья? Извольте мне глядеть прямо в лицо! Да ну же, тюлень!
Володя решил заговорить. Желая улыбнуться, он задергал нижней губой, замигал глазами и опять потянул руку к виску.
— Я… я люблю вас! — проговорил он.
Нюта удивленно подняла брови и засмеялась.
— Что слышу я?! — запела она, как поют оперные певцы, когда слышат что-нибудь ужасное. — Как? Что вы сказали? Повторите, повторите…
— Я… я люблю вас! — повторил Володя.
И уж без всякого участия своей воли, ничего не понимая и не соображая, он сделал полшага к Нюте и взял ее за руку выше кисти. В глазах его помутилось и выступили слезы, весь мир обратился в одно большое, мохнатое полотенце, от которого пахло купальней.
— Браво, браво! — услышал он веселый смех. — Что же вы молчите? Мне хочется, чтобы вы говорили! Ну?
Видя, что ему не мешают держать руку, Володя взглянул на смеющееся лицо Нюты и неуклюже, неудобно взял обеими руками ее за талию, причем кисти обеих рук его сошлись на ее спине. Он держал ее обеими руками за талию, а она, закинув на затылок руки и показывая ямочки на локтях, поправляла под платком прическу и говорила покойным голосом:
— Надо, Володя, быть ловким, любезным, милым, а таким можно сделаться под влиянием только женского общества. Однако, какое у вас нехорошее… злое лицо. Надо говорить, смеяться… Да, Володя, не будьте букой, вы молоды и успеете еще нафилософствоваться. Ну, пустите меня, я пойду. Пустите же!
Она без усилия освободила свою талию и, что-то напевая, вышла из беседки. Володя остался один. Он пригладил свои волосы, улыбнулся и раза три прошелся из угла в угол, потом сел на скамью и улыбнулся еще раз. Ему было невыносимо стыдно, так что даже он удивлялся, что человеческий стыд может достигать такой остроты и силы. От стыда он улыбался, шептал какие-то несвязные слова и жестикулировал.
Ему было стыдно, что с ним только что обошлись, как с мальчиком, стыдно за свою робость, а главное за то, что он осмелился взять порядочную замужнюю женщину за талию, хотя ни по возрасту, ни по своим наружным качествам, ни по общественному положению он, как ему казалось, не имел на это никакого права.
Он вскочил, вышел из беседки и, не оглядываясь, пошел в глубину сада подальше от дома.
«Ах, поскорее бы уехать отсюда! — думал он, хватая себя за голову. — Боже, поскорее бы!»
Поезд, на котором должен был ехать Володя с maman, отходил в восемь часов сорок минут. Оставалось до поезда около трех часов, но он с наслаждением ушел бы на станцию сейчас же, не дожидаясь maman.
В восьмом часу он подходил к дому. Вся его фигура изображала решимость: что будет, то будет! Он решился войти смело, глядеть прямо, говорить громко, несмотря ни на что.
Он прошел террасу, большую залу, гостиную и остановился в последней, чтобы перевести дух. Отсюда слышно было, как в соседней столовой пили чай. M-me Шумихина, maman и Нюта о чем-то говорили и смеялись.
Володя прислушался.
— Уверяю вас! — говорила Нюта. — Я своим глазам не верила! Когда он стал объясняться мне в любви и даже, представьте, взял меня за талию, я не узнала его. И знаете, у него есть манера! Когда он сказал, что влюблен в меня, то в лице у него было что-то зверское, как у черкеса.
— Неужели! — ахнула maman, закатываясь протяжным смехом. — Неужели! Как он напоминает мне своего отца!
Володя побежал назад и выскочил на свежий воздух.
«И как они могут говорить вслух об этом! — мучился он, всплескивая руками и с ужасом глядя на небо. — Говорят вслух, хладнокровно… И maman смеялась… maman! Боже мой, зачем ты дал мне такую мать? Зачем?»
Но идти в дом нужно было, во что бы то ни стало. Он раза три прошелся по аллее, немного успокоился и вошел в дом.
— Что же вы не приходите вовремя чай пить? — строго спросила m-me Шумихина.
— Виноват, мне… мне пора ехать, — забормотал он, не поднимая глаз. — Maman, уж восемь часов!
— Поезжай сам, мой милый, — сказала томно maman, — я остаюсь ночевать у Лили. Прощай, мой друг… Дай я тебя перекрещу…
Она перекрестила сына и сказала по-французски, обращаясь к Нюте:
— Он немного похож на Лермонтова… Не правда ли?
Кое-как простившись и не взглянув ни на чье лицо, Володя вышел из столовой. Через десять минут он уж шагал по дороге к станция и был рад этому. Теперь уж ему не было ни страшно, ни стыдно, дышалось легко и свободно.
В полуверсте от станции он сел на камень у дороги и стал глядеть на солнце, которое больше чем наполовину спряталось за насыпь. На станции уж кое-где зажглись огни, замелькал один мутный зеленый огонек, но поезда еще не было видно. Володе приятно было сидеть, не двигаться и прислушиваться к тому, как мало-помалу наступал вечер. Сумрак беседки, шаги, запах купальни, смех и талия — всё это с поразительною ясностью предстало в его воображении и всё это уж не было так страшно и значительно, как раньше…
«Пустяки… Она не отдернула руку и смеялась, когда я держал ее за талию, — думал он, — значит, ей это нравилось. Если б ей это было противно, то она рассердилась бы…»
И теперь Володе стало досадно, что там, в беседке, у него было недостаточно смелости. Ему стало жаль, что он так глупо уезжает, и уж он был уверен, что если бы тот случай повторился, то он был бы смелее и проще смотрел бы на вещи.
А случаю повториться нетрудно. У Шумихиных после ужина долго гуляют. Если Володя пойдет гулять с Нютой по темному саду, то — вот и случай!
«Вернусь, — думал он, — а уеду завтра с утренним поездом… Скажу, что опоздал к поезду».
И он вернулся… M-me Шумихина, maman, Нюта и одна из племянниц сидели на террасе и играли в винт. Когда Володя солгал им, что опоздал к поезду, они обеспокоились, как бы он завтра не опоздал к экзамену, и посоветовали ему встать пораньше. Всё время, пока они играли в карты, он сидел в стороне, жадно оглядывал Нюту и ждал… В его голове уж готов был план: он подойдет в потемках к Нюте, возьмет ее за руку, потом обнимет; говорить ничего не нужно, так как обоим всё будет понятно без разговоров.
Но после ужина дамы не пошли гулять в сад и продолжали играть в карты. Играли они до часа ночи и потом разошлись спать.
«Как это всё глупо! — досадовал Володя, ложась в постель. — Но ничего, погожу завтрашнего дня… Завтра опять в беседке. Ничего…»
Он не старался уснуть, а сидел в постели, обняв руками колена, и думал. Мысль об экзамене была ему противна. Он уж решил, что его исключат и что в этом исключении нет ничего ужасного. Напротив, всё очень хорошо, даже очень. Завтра он будет свободен, как птица, наденет партикулярное платье, будет курить явно, ездить сюда и ухаживать за Нютой, когда угодно; и уж он будет не гимназистом, а «молодым человеком». А остальное, что называется карьерой и будущим, так ясно: Володя поступит в вольноопределяющиеся, в телеграфисты, наконец, в аптеку, где дослужится до провизора… мало ли должностей? Прошел час-другой, а он всё сидел и думал…
В третьем часу, когда уж светало, дверь осторожно скрипнула и в комнату вошла maman.
— Ты не спишь? — спросила она, зевая. — Спи, спи, я на минутку… Я только капли возьму…
— Зачем вам?
— У бедной Лили опять спазмы. Спи, дитя мое, у тебя завтра экзамен…
Она достала из шкапчика флакон с чем-то, подошла к окну, прочла сигнатурку и вышла.
— Марья Леонтьевна, это не те капли! — услышал через минуту Володя женский голос. — Это ландыш, а Лили просит морфин. Ваш сын спит? Попросите его, чтобы он отыскал…
Это был голос Нюты. Володя похолодел. Он быстро надел брюки, накинул на плечи шинель и пошел к двери.
— Понимаете? Морфин! — объясняла шёпотом Нюта. — Там должно быть написано по-латыни. Разбудите Володю, он найдет…
Maman открыла дверь, и Володя увидел Нюту. Она была в той же самой блузе, в какой ходила купаться. Волосы ее были не причесаны, разбросаны по плечам, лицо заспанное, смуглое от сумерек…
— Вот Володя не спит… — сказала она. — Володя, поищите, голубчик, в шкапе морфин! Наказание с этой Лили… Вечно у нее что-нибудь.
Maman что-то пробормотала, зевнула и ушла.
— Ищите же, — сказала Нюта. — Что стоите?
Володя пошел к шкапчику, присел на колени и стал перебирать флаконы и коробки с лекарствами. Руки у него дрожали, а в груди и в животе было такое ощущение, как будто по всем его внутренностям бегали холодные волны. От запаха эфира, карболовой кислоты и разных трав, за которые он без всякой надобности хватался дрожащими руками и которые рассыпались от этого, ему было душно и кружилась голова.
«Кажется, maman ушла, — думал он. — Это хорошо… хорошо…»
— Скоро же? — спросила протяжно Нюта.
— Сейчас… Вот это, кажется, морфин… — сказал Володя, прочитав на одной из сигнатур слово «morph…» — Извольте!
Нюта стояла в дверях так, что одна нога ее была в коридоре, а другая в его комнате. Она поправляла свои волосы, которые трудно было поправить — так они были густы и длинны! — и рассеянно глядела на Володю. В просторной блузе, заспанная, с распущенными волосами, при том скудном свете, какой шел в комнату от белого, но еще не освещенного солнцем неба, она показалась Володе обаятельной, роскошной… Очарованный, дрожа всем телом и с наслаждением вспоминая о том, как он обнимал это чудное тело в беседке, он подал ей капли и сказал:
— Какая вы…
— Что?
Она вошла в комнату.
— Что? — спросила она, улыбаясь.
Он молчал и смотрел на нее, потом, как тогда в беседке, взял за руку… А она смотрела на него, улыбалась и ждала: что будет дальше?
— Я вас люблю… — прошептал он.
Она перестала улыбаться, подумала и сказала:
— Погодите, кажется, кто-то идет. Ох, уж эти мне гимназисты! — говорила она вполголоса, идя к двери и выглядывая в коридор. — Нет, никого не видно…
Она вернулась…
Затем Володе показалось, что комната, Нюта, рассвет и сам он — всё слилось в одно ощущение острого, необыкновенного, небывалого счастья, за которое можно отдать всю жизнь и пойти на вечную муку, но прошло полминуты, и всё это вдруг исчезло. Володя видел одно только полное, некрасивое лицо, искаженное выражением гадливости, и сам вдруг почувствовал отвращение к тому, что произошло.
— Однако мне нужно уходить, — сказала Нюта, брезгливо оглядывая Володю. — Какой некрасивый, жалкий… фи, гадкий утенок!
Как теперь Володе казались безобразны ее длинные волосы, просторная блуза, ее шаги, голос!..
«Гадкий утенок… — думал он после того, как она ушла. — В самом деле я гадок… Всё гадко».
На дворе уж восходило солнце, громко пели птицы; слышно было, как в саду шагал садовник и как скрипела его тачка… А немного погодя послышалось мычанье коров и звуки пастушеской свирели. Солнечный свет и звуки говорили, что где-то на этом свете есть жизнь чистая, изящная, поэтическая. Но где она? О ней никогда не говорили Володе ни maman, ни все те люди, которые окружали его.
Когда лакей будил его к утреннему поезду, он представился спящим…
«Ну его, всё к чёрту!» — думал он.
Встал он с постели в одиннадцатом часу. Причесываясь перед зеркалом и глядя на свое некрасивое, бледное от бессонной ночи лицо, он подумал:
«Совершенно верно… Гадкий утенок».
Когда maman увидела его и ужаснулась, что он не на экзамене, Володя сказал:
— Я проспал, maman… Но вы не беспокойтесь, я представлю медицинское свидетельство.
M-me Шумихина и Нюта проснулись в первом часу. Володя слышал, как проснувшаяся m-me Шумихина со звоном открыла у себя окно, как на ее грубый голос ответила Нюта раскатистым смехом. Он видел, как отворилась дверь и из гостиной потянулась к завтраку вереница племянниц и приживалок (в толпе последних была и maman), как замелькало умытое, смеющееся лицо Нюты, а рядом с ее лицом черные брови и борода только что приехавшего архитектора.
Нюта была в малороссийском костюме, который совсем не шел к ней и делал ее неуклюжею; архитектор острил пошло и плоско; в котлетах, что подавали за завтраком, было очень много луку — так казалось Володе. Ему также казалось, что Нюта нарочно громко хохотала и поглядывала в его сторону, чтобы этим дать понять ему, что воспоминание о ночи нисколько не беспокоит ее и что она не замечает присутствия за столом гадкого утенка.
В четвертом часу Володя ехал с maman на станцию. Грязные воспоминания, бессонная ночь, предстоящее исключение из гимназии, угрызения совести — всё это возбуждало в нем теперь тяжелую, мрачную злобу. Он глядел на тощий профиль maman, на ее маленький носик, на ватерпруф, подаренный ей Нютою, и бормотал:
— Зачем вы пудритесь? Это не пристало в ваши годы! Вы наводите на себя красоту, не платите проигрыша, курите чужой табак… противно! Я вас не люблю… не люблю!
Он оскорблял ее, а она испуганно поводила своими глазками, всплескивала ручками и шептала в ужасе:
— Что ты, друг мой? Боже мой, кучер услышит! Замолчи, а то кучер услышит! Ему всё слышно!
— Не люблю… не люблю! — продолжал он, задыхаясь. — Вы безнравственная, бездушная… Не смейте носить этого ватерпруфа! Слышите? А то я изорву его в клочки…
— Опомнись, дитя мое! — заплакала maman. — Кучер услышит!
— А где состояние моего отца? Где ваши деньги? Вы всё промотали! Мне не стыдно своей бедности, но стыдно, что у меня такая мать… Когда мои товарищи спрашивают о вас, я всегда краснею.
На поезде пришлось ехать до города две станции. Всё время Володя стоял на площадке и дрожал всем телом. Ему не хотелось входить в вагон, так как там сидела мать, которую он ненавидел. Ненавидел он самого себя, кондукторов, дым от паровоза, холод, которому приписывал свою дрожь… И чем тяжелее становилось у него на душе, тем сильнее он чувствовал, что где-то на этом свете, у каких-то людей есть жизнь чистая, благородная, теплая, изящная, полная любви, ласк, веселья, раздолья… Он чувствовал это и тосковал так сильно, что даже один пассажир, пристально поглядев ему в лицо, спросил:
— Вероятно, у вас зубы болят?
В городе maman и Володя жили у Марьи Петровны, дамы-дворянки, которая нанимала большую квартиру и от себя сдавала ее жильцам. Maman нанимала две комнаты: в одной, с окнами, где стояла ее кровать и висели на стенах две картины в золотых рамах, жила она сама, а в другой, смежной, маленькой и темной, жил Володя. Тут стоял диван, на котором он спал, и кроме этого дивана не было никакой другой мебели; вся комната была занята плетеными корзинами с платьем, картонками от шляп и всяким хламом, который для чего-то берегла maman. Уроки приготовлял Володя в комнате матери или в «общей» — так называлась большая комната, куда все жильцы сходились во время обеда и по вечерам.
Вернувшись домой, он лег на диван и укрылся одеялом, чтобы унять дрожь. Картонки от шляп, плетенки и хлам напомнили ему, что у него нет своей комнаты, нет приюта, где бы он мог спрятаться от maman, от ее гостей и от голосов, которые доносились теперь из «общей»; ранец и книги, разбросанные по углам, напомнили ему об экзамене, на котором он не был… Почему-то совсем некстати пришла ему на память Ментона, где он жил со своим покойным отцом, когда был семи лет; припомнились ему Биарриц и две девочки-англичанки, с которыми он бегал по песку… Захотелось возобновить в памяти цвет неба и океана, высоту волн и свое тогдашнее настроение, но это не удалось ему; девочки-англичанки промелькнули в воображении, как живые, всё же остальное смешалось, беспорядочно расплылось…
«Нет, здесь холодно», — подумал Володя, встал, надел шинель и пошел в «общую».
В «общей» пили чай. За самоваром сидели трое: maman, учительница музыки, старушка в черепаховом pince-nez и Августин Михайлыч, пожилой, очень толстый француз, служивший на парфюмерной фабрике.
— Я сегодня не обедала, — говорила maman. — Надо бы горничную послать за хлебом.
— Дуняш! — крикнул француз.
Оказалось, что горничную услала куда-то хозяйка.
— О, это ничего не означает, — сказал француз, широко улыбаясь. — Я сейчас сам схожу за хлебом. О, это ничего!
Он положил свою крепкую, вонючую сигару на видное место, надел шляпу и вышел. По уходе его maman стала рассказывать учительнице музыки о том, как она гостила у Шумихиных и как хорошо ее там принимали.
— Ведь Лили Шумихина моя родственница… — говорила она. — Ее покойный муж, генерал Шумихин, приходится кузеном моему мужу. А сама она урожденная баронесса Кольб…
— Maman, это неправда! — сказал раздраженно Володя. — Зачем лгать?
Он знал отлично, что maman говорит правду; в ее рассказе о генерале Шумихине и урожденной баронессе Кольб не было ни одного слова лжи, но тем не менее все-таки он чувствовал, что она лжет. Ложь чувствовалась в ее манере говорить, в выражении лица, во взгляде, во всем.
— Вы лжете! — повторил Володя и ударил кулаком по столу с такой силой, что задрожала вся посуда и у maman расплескался чай. — Для чего вы рассказываете про генералов и баронесс? Всё это ложь!
Учительница музыки растерялась и закашляла в платок, делая вид, что она поперхнулась, а maman заплакала.
«Куда уйти?» — подумал Володя.
На улице он уж был; к товарищам идти стыдно. Опять некстати припомнились ему две девочки-англичанки… Он прошелся из угла в угол по «общей» и вошел в комнату Августина Михайлыча. Тут сильно пахло эфирными маслами и глицериновым мылом. На столе, на окнах и даже на стульях стояло множество флаконов, стаканчиков и рюмок с разноцветными жидкостями. Володя взял со стола газету, развернул ее и прочел заглавие: «Figaro»… Газета издавала какой-то сильный и приятный запах. Потом он взял со стола револьвер…
— Полноте, не обращайте внимания! — утешала в соседней комнате учительница музыки maman. — Он еще так молод! В его годы молодые люди всегда позволяют себе лишнее. С этим надо мириться.
— Нет, Евгения Андреевна, он слишком испорчен! — говорила maman нараспев. — Над ним нет старшего, а я слаба и ничего не могу сделать. Нет, я несчастна!
Володя вложил дуло револьвера в рот, нащупал что-то похожее на курок или собачку и надавил пальцем… Потом нащупал еще какой-то выступ и еще раз надавил. Вынув дуло изо рта, он вытер его о полу шинели, оглядел замок; раньше он никогда в жизни не брал в руки оружия…
— Кажется, это надо поднять… — соображал он. — Да, кажется…
В «общую» вошел Августин Михайлыч и хохоча стал рассказывать о чем-то. Володя опять вложил дуло в рот, сжал его зубами и надавил что-то пальцем. Раздался выстрел… Что-то с страшною силою ударило Володю по затылку, и он упал на стол, лицом прямо в рюмки и во флаконы. Затем он увидел, как его покойный отец в цилиндре с широкой черной лентой, носивший в Ментоне траур по какой-то даме, вдруг охватил его обеими руками и оба они полетели в какую-то очень темную, глубокую пропасть.
Потом всё смешалось и исчезло…