"The Examining Magistrate" by Anton Chekhov (1887)

An examining magistrate tells a doctor while they are driving to an inquest that “there is a great deal that is enigmatic and obscure in nature; and even in everyday life one must often come upon phenomena which are absolutely incapable of explanation.” When the skeptical doctor declares that there’s no effect without a cause and that if there’s a death there must be a reason for it, the magistrate proceeds to tell him of a woman who had for months predicted the exact date upon which she would die. The doctor insists that there had to be a cause, and it turned out that he was right.

The Examining Magistrate, also known as: The Investigator (Russian title: Следователь) was first published in the daily newspaper "Petersburg Gazette" on May 11, 1887.

(2,000 words)

Translated in the early 20th century by Constance Garnett.

The original Russian text can be seen below.

THE EXAMINING MAGISTRATE

A DISTRICT doctor and an examining magistrate were driving one fine spring day to an inquest. The examining magistrate, a man of five and thirty, looked dreamily at the horses and said:
“There is a great deal that is enigmatic and obscure in nature; and even in everyday life, doctor, one must often come upon phenomena which are absolutely incapable of explanation. I know, for instance, of several strange, mysterious deaths, the cause of which only spiritualists and mystics will undertake to explain; a clear-headed man can only lift up his hands in perplexity. For example, I know of a highly cultured lady who foretold her own death and died without any apparent reason on the very day she had predicted. She said that she would die on a certain day, and she did die.”
“There’s no effect without a cause,” said the doctor. “If there’s a death there must be a cause for it. But as for predicting it there’s nothing very marvellous in that. All our ladies—all our females, in fact—have a turn for prophecies and presentiments.”
“Just so, but my lady, doctor, was quite a special case. There was nothing like the ladies’ or other females’ presentiments about her prediction and her death. She was a young woman, healthy and clever, with no superstitions of any sort. She had such clear, intelligent, honest eyes; an open, sensible face with a faint, typically Russian look of mockery in her eyes and on her lips. There was nothing of the fine lady or of the female about her, except—if you like— her beauty! She was graceful, elegant as that birch tree; she had wonderful hair. That she may be intelligible to you, I will add, too, that she was a person of the most infectious gaiety and carelessness and that intelligent, good sort of frivolity which is only found in good-natured, light-hearted people with brains. Can one talk of mysticism, spiritualism, a turn for presentiment, or anything of that sort, in this case? She used to laugh at all that.”
The doctor’s chaise stopped by a well. The examining magistrate and the doctor drank some water, stretched, and waited for the coachman to finish watering the horses.
“Well, what did the lady die of?” asked the doctor when the chaise was rolling along the road again.
“She died in a strange way. One fine day her husband went in to her and said that it wouldn’t be amiss to sell their old coach before the spring and to buy something rather newer and lighter instead, and that it might be as well to change the left trace horse and to put Bobtchinsky (that was the name of one of her husband’s horses) in the shafts.
“His wife listened to him and said:
“‘Do as you think best, but it makes no difference to me now. Before the summer I shall be in the cemetery.’
“Her husband, of course, shrugged his shoulders and smiled.
“‘I am not joking,’ she said. ‘I tell you in earnest that I shall soon be dead.’
“‘What do you mean by soon?’
“‘Directly after my confinement. I shall bear my child and die.’
“The husband attached no significance to these words. He did not believe in presentiments of any sort, and he knew that ladies in an interesting condition are apt to be fanciful and to give way to gloomy ideas generally. A day later his wife spoke to him again of dying immediately after her confinement, and then every day she spoke of it and he laughed and called her a silly woman, a fortune-teller, a crazy creature. Her approaching death became an idée fixé with his wife. When her husband would not listen to her she would go into the kitchen and talk of her death to the nurse and the cook.
“‘I haven’t long to live now, nurse,’ she would say. ‘As soon as my confinement is over I shall die. I did not want to die so early, but it seems it’s my fate.’
“The nurse and the cook were in tears, of course. Sometimes the priest’s wife or some lady from a neighbouring estate would come and see her and she would take them aside and open her soul to them, always harping on the same subject, her approaching death. She spoke gravely with an unpleasant smile, even with an angry face which would not allow any contradiction. She had been smart and fashionable in her dress, but now in view of her approaching death she became slovenly; she did not read, she did not laugh, she did not dream aloud. What was more she drove with her aunt to the cemetery and selected a spot for her tomb. Five days before her confinement she made her will. And all this, bear in mind, was done in the best of health, without the faintest hint of illness or danger. A confinement is a difficult affair and sometimes fatal, but in the case of which I am telling you every indication was favourable, and there was absolutely nothing to be afraid of. Her husband was sick of the whole business at last. He lost his temper one day at dinner and asked her:
“‘Listen, Natasha, when is there going to be an end of this silliness?’
“‘It’s not silliness, I am in earnest.’
“‘Nonsense, I advise you to give over being silly that you may not feel ashamed of it afterwards.’
“Well, the confinement came. The husband got the very best midwife from the town. It was his wife’s first confinement, but it could not have gone better. When it was all over she asked to look at her baby. She looked at it and said:
“‘Well, now I can die.’
“She said good-bye, shut her eyes, and half an hour later gave up her soul to God. She was fully conscious up to the last moment. Anyway when they gave her milk instead of water she whispered softly:
“‘Why are you giving me milk instead of water?’
“So that is what happened. She died as she predicted.”
The examining magistrate paused, gave a sigh and said:
“Come, explain why she died. I assure you on my honour, this is not invented, it’s a fact.”
The doctor looked at the sky meditatively.
“You ought to have had an inquest on her,” he said.
“Why?”
“Why, to find out the cause of her death. She didn’t die because she had predicted it. She poisoned herself most probably.”
The examining magistrate turned quickly, facing the doctor, and screwing up his eyes, asked:
“And from what do you conclude that she poisoned herself?”
“I don’t conclude it, but I assume it. Was she on good terms with her husband?”
“H’m, not altogether. There had been misunderstandings soon after their marriage. There were unfortunate circumstances. She had found her husband on one occasion with a lady. She soon forgave him however.”
“And which came first, her husband’s infidelity or her idea of dying?”
The examining magistrate looked attentively at the doctor as though he were trying to imagine why he put that question.
“Excuse me,” he said, not quite immediately. “Let me try and remember.” The examining magistrate took off his hat and rubbed his forehead. “Yes, yes . . . it was very shortly after that incident that she began talking of death. Yes, yes.”
“Well, there, do you see? . . . In all probability it was at that time that she made up her mind to poison herself, but, as most likely she did not want to kill her child also, she put it off till after her confinement.”
“Not likely, not likely! . . . it’s impossible. She forgave him at the time.”
“That she forgave it quickly means that she had something bad in her mind. Young wives do not forgive quickly.”
The examining magistrate gave a forced smile, and, to conceal his too noticeable agitation, began lighting a cigarette.
“Not likely, not likely,” he went on. “No notion of anything of the sort being possible ever entered into my head. . . . And besides . . . he was not so much to blame as it seems. . . . He was unfaithful to her in rather a queer way, with no desire to be; he came home at night somewhat elevated, wanted to make love to somebody, his wife was in an interesting condition . . . then he came across a lady who had come to stay for three days—damnation take her— an empty-headed creature, silly and not good-looking. It couldn’t be reckoned as an infidelity. His wife looked at it in that way herself and soon . . . forgave it. Nothing more was said about it. . . .”
“People don’t die without a reason,” said the doctor.
“That is so, of course, but all the same . . . I cannot admit that she poisoned herself. But it is strange that the idea has never struck me before! And no one thought of it! Everyone was astonished that her prediction had come to pass, and the idea . . . of such a death was far from their mind. And indeed, it cannot be that she poisoned herself! No!”
The examining magistrate pondered. The thought of the woman who had died so strangely haunted him all through the inquest. As he noted down what the doctor dictated to him he moved his eyebrows gloomily and rubbed his forehead.
“And are there really poisons that kill one in a quarter of an hour, gradually, without any pain?” he asked the doctor while the latter was opening the skull.
“Yes, there are. Morphia for instance.”
“H’m, strange. I remember she used to keep something of the sort . . . . But it could hardly be.”
On the way back the examining magistrate looked exhausted, he kept nervously biting his moustache, and was unwilling to talk.
“Let us go a little way on foot,” he said to the doctor. “I am tired of sitting.”
After walking about a hundred paces, the examining magistrate seemed to the doctor to be overcome with fatigue, as though he had been climbing up a high mountain. He stopped and, looking at the doctor with a strange look in his eyes, as though he were drunk, said:
“My God, if your theory is correct, why it’s. . . it was cruel, inhuman! She poisoned herself to punish some one else! Why, was the sin so great? Oh, my God! And why did you make me a present of this damnable idea, doctor!”
The examining magistrate clutched at his head in despair, and went on:
“What I have told you was about my own wife, about myself. Oh, my God! I was to blame, I wounded her, but can it have been easier to die than to forgive? That’s typical feminine logic—cruel, merciless logic. Oh, even then when she was living she was cruel! I recall it all now! It’s all clear to me now!”
As the examining magistrate talked he shrugged his shoulders, then clutched at his head. He got back into the carriage, then walked again. The new idea the doctor had imparted to him seemed to have overwhelmed him, to have poisoned him; he was distracted, shattered in body and soul, and when he got back to the town he said good-bye to the doctor, declining to stay to dinner though he had promised the doctor the evening before to dine with him.

Уездный врач и судебный следователь ехали в один хороший весенний полдень на вскрытие. Следователь, мужчина лет тридцати пяти, задумчиво глядел на лошадей и говорил:
— В природе есть очень много загадочного и темного, но и в обыденной жизни, доктор, часто приходится наталкиваться на явления, которые решительно не поддаются объяснению. Так, я знаю несколько загадочных, странных смертей, причину которых возьмутся объяснить только спириты и мистики, человек же со свежей головой в недоумении разведет руками и только. Например, я знаю одну очень интеллигентную даму, которая предсказала себе смерть и умерла без всякой видимой причины именно в назначенный ею день. Сказала, что умрет тогда-то, и умерла.
— Нет действия без причины, — сказал доктор. — Есть смерть, значит, есть и причина. А что касается предсказания, то ведь тут мало диковинного. Все наши дамы и бабы обладают даром пророчества и предчувствия.
— Так-то так, но моя дама, доктор, совсем особенная. В ее предсказании и смерти не было ничего ни бабьего, ни дамского. Молодая женщина, здоровая, умница, без всяких предрассудков. У нее были такие умные, ясные, честные глаза; лицо открытое, разумное, с легкой, чисто русской усмешечкой во взгляде и на губах. Дамского, или бабьего, если хотите, в ней было только одно — красота. Вся стройная, грациозная, как вот эта береза, волоса удивительные! Чтобы она не оставалась для вас непонятной, прибавлю еще, что это был человек, полный самой заразительной веселости, беспечности и того умного, хорошего легкомыслия, которое бывает только у мыслящих, простодушных, веселых людей.
Может ли тут быть речь о мистицизме, спиритизме, даре предчувствия или о чем-нибудь подобном? Над всем этим она смеялась.
Докторская бричка остановилась около колодца. Следователь и доктор напились воды, потянулись и стали ждать, когда кучер кончит поить лошадей.
— Ну-с, отчего же умерла та дама? — спросил доктор, когда бричка опять покатила по дороге.
— Умерла она странно. В один прекрасный день входит к ней муж и говорит, что недурно бы к весне продать старую коляску, а вместо нее купить что-нибудь поновее и легче, и что не мешало бы переменить левую пристяжную, а Бобчинского (была у мужа такая лошадь) пустить в корень.
Жена выслушала его и говорит:
— Делай, как знаешь, мне теперь всё равно. К лету я буду уже на кладбище.
Муж, конечно, пожимает плечами и улыбается.
— Я нисколько не шучу, — говорит она. — Объявляю тебе серьезно, что я скоро умру.
— То есть как скоро?
— Сейчас же после родов. Рожу и умру.
Словам этим муж не придал никакого значения. Он не верит ни в какие предчувствия и к тому же отлично знает, что женщины в интересном положении любят капризничать и вообще предаваться мрачным мыслям. Прошел день, и жена опять ему о том, что умрет тотчас же после родов, и потом каждый день всё о том же, а он смеялся и обзывал ее бабой, гадалкой, кликушей. Близкая смерть стала idee fixe жены. Когда муж не слушал ее, она шла в кухню и говорила там о своей смерти с няней и кухаркой:
— Не много еще мне осталось жить, нянюшка. Как только рожу, сейчас же и умру. Не хотелось бы умирать так рано, да уж знать судьба моя такая.
Нянька и кухарка, конечно, в слезы. Бывало, приедет к ней попадья или помещица, а она отведет ее в угол и давай душу отводить — всё о том же, о близкой смерти. Говорила она серьезно, с неприятной улыбкой, даже со злым лицом, не допуская возражений. Была она модницей, щеголихой, но тут в виду скорой смерти всё бросила и стала ходить неряхой; уже не читала, не смеялась, не мечтала вслух… Мало того, поехала с теткой на кладбище и облюбовала там место для своей могилки, а дней за пять до родов написала завещание. И имейте в виду, всё это творилось при отличном здоровье, без малейших намеков на болезнь или какую-нибудь опасность. Роды — трудная штука, иногда смертельная, но у той, про которую я вам говорю, всё обстояло благополучно и бояться было решительно нечего. Мужу в конце концов вся эта история надоела. Как-то за обедом он рассердился и спросил:
— Послушай, Наташа, когда же будет конец этим глупостям?
— Это не глупости. Я говорю серьезно.
— Вздор! Я бы тебе советовал перестать глупить, чтобы потом самой не было совестно.
Но вот наступили и роды. Муж привез из города самую лучшую акушерку. Роды были у жены первые, но сошли как нельзя лучше. Когда всё кончилось, роженица пожелала взглянуть на младенца. Поглядела и сказала:
— Ну, а теперь и умереть можно.
Простилась, закрыла глаза и через полчаса отдала богу душу. До самой последней минуты она была в сознании. По крайней мере, когда ей вместо воды подали молока, то она тихо прошептала:
— Зачем же вы мне вместо воды молока даете?
Так вот какая история. Как предсказала, так и умерла.
Следователь помолчал, вздохнул и сказал:
— Вот и объясните, отчего она умерла? Уверяю вас честным словом, это не выдумка, а факт.
Размышляя, доктор поглядел на небо.
— Надо было бы вскрыть ее, — сказал он.
— Зачем?
— А затем, чтобы узнать причину смерти. Не от предсказания же своего она умерла. Отравилась, по всей вероятности.
Следователь быстро повернулся лицом к доктору и, прищурив глаза, спросил:
— Из чего же вы заключаете, что она отравилась?
— Я не заключаю, а предполагаю. Она хорошо жила с мужем?
— Гм… не совсем. Недоразумения начались вскоре же после свадьбы. Было такое несчастное стечение обстоятельств.
Покойница однажды застала мужа с одной дамой… Впрочем, она скоро простила ему.
— А что раньше было, измена мужа или появление идеи о смерти?
Следователь пристально поглядел на доктора, как бы желая разгадать, зачем он задает такой вопрос.
— Позвольте, — ответил он не сразу. — Позвольте, дайте припомнить. — Следователь снял шляпу и потер себе лоб. — Да, да… она стала говорить о смерти именно вскорости после того случая. Да, да.
— Ну, вот видите ли… По всей вероятности, она тогда же решила отравиться, но так как ей, вероятно, вместе с собой не хотелось убивать и ребенка, то она отложила самоубийство до родов.
— Едва ли, едва ли… Это невозможно. Она тогда же простила.
— Скоро простила, значит, думала что-нибудь недоброе. Молодые жены прощают нескоро.
Следователь насильно улыбнулся и, чтобы скрыть свое слишком заметное волнение, стал закуривать папиросу.
— Едва ли, едва ли… — продолжал он. — Мне и в голову не приходила мысль о такой возможности… Да и к тому же… он не так уж виноват, как кажется… Изменил как-то странно, сам того не желая: пришел домой ночью навеселе, хочется приласкать кого-нибудь, а жена в интересном положении… а тут, чёрт ее побери, навстречу попадается дама, приехавшая погостить на три дня, бабенка пустая, глупая, некрасивая. Это даже и изменой считать нельзя. Жена и сама так взглянула на это и скоро… простила; потом об этом и разговора не было…
— Люди без причины не умирают, — сказал доктор.
— Это так, конечно, но все-таки… не могу допустить, чтобы она отравилась. Но странно, как это до сих пор мне в голову не приходило о возможности такой смерти!.. И никто не думал об этом! Все были удивлены, что ее предсказание сбылось, и мысль о возможности… такой смерти была далекой… Да и не может быть, чтоб она отравилась! Нет!
Следователь задумался. Мысль о странно умершей женщине не оставляла его и во время вскрытия. Записывая то, что диктовал ему доктор, он мрачно двигал бровями и тер себе лоб.
— А разве есть такие яды, которые убивают в четверть часа, мало-помалу и без всякой боли? — спросил он у доктора, когда тот вскрывал череп.
— Да, есть. Морфий, например.
— Гм… Странно… Помню, она держала у себя что-то подобное… Но едва ли!
На обратном пути следователь имел утомленный вид, нервно покусывал усы и говорил неохотно.
— Давайте немного пешком пройдемся, — попросил он доктора. — Надоело сидеть.
Пройдя шагов сто, следователь, как показалось доктору, совсем ослабел, как будто взбирался на высокую гору. Он остановился и, глядя на доктора странными, точно пьяными глазами, сказал:
— Боже мой, если ваше предположение справедливо, то ведь это… это жестоко, бесчеловечно! Отравила себя, чтобы казнить этим другого! Да разве грех так велик! Ах, боже мой! И к чему вы мне подарили эту проклятую мысль, доктор!
Следователь в отчаянии схватил себя за голову и продолжал:
— Это я рассказывал вам про свою жену, про себя. О, боже мой! Ну, я виноват, я оскорбил, но неужели умереть легче, чем простить! Вот уж именно бабья логика, жестокая, немилосердная логика. О, она и тогда при жизни была жестокой! Теперь я припоминаю! Теперь для меня всё ясно!
Следователь говорил и — то пожимал плечами, то хватал себя за голову. Он то садился в экипаж, то шел пешком. Новая мысль, сообщенная ему доктором, казалось, ошеломила его, отравила; он растерялся, ослабел душой и телом, и когда вернулись в город, простился с доктором, отказавшись от обеда, хотя еще накануне дал слово доктору пообедать с ним вместе.