"The Tenant" by Anton Chekhov (1886)

Brykovich rushes out of his flat late at night fed up with the bossiness of his wife, the owner of the lodging house where they live. He encounters the musician Khalyavkin, who’s behind with his rent and is unsuccessfully trying to get his key into his lock after a night out with fellow artists, and starts berating him for being in arrears. An argument begins that evolves into a very Russian discussion involving life’s troubles, sausages, tea and vodka that lasts until dawn and is the start of a great friendship.

(1,750 words)

Translated specially for this site [1].

The original Russian text can be seen below.

THE TENANT

Brykovich, who had once practised law but now lived idly off his wealthy wife – the landlady of the Tunis Furnished Rooms –, a young man though already balding, rushed out of his room one midnight into the corridor, muttering “Stupid, thick-headed creature!’ and clenching his fists. “The devil has bound me to you! Ugh! You’d need a cannon to shout down that witch!”

Brykovich was choking with indignation and rage, and if he’d come across a piece of crockery or a sleepy attendant as he walked along the long corridors of the Tunis he would have gleefully let his hands run wild just to vent his anger on something. He wanted to swear, to shout and to stamp his feet … and fate, as if understanding his mood and wanting to be of service, sent him the musician Khalyavkin, a delinquent tenant, resident of room 31.

Khalyavkin was standing in front of his door, swaying heavily as he jiggled his key in the lock. He was complaining and sending someone to hell, but the key wouldn’t obey and kept slipping into the wrong slot. With one hand he was frantically fumbling while in the other he was clutching a violin case.

Brykovich pounced on him like a hawk and shouted angrily at him: “Ah, is that you? Listen here, my good sir, when on earth are you going to pay your rent for the lodging? It’s two weeks late, my good sir! I’ll have your heating cut off! I’ll evict you, my good sir, damn it!”

“You’re … you’re getting in my way …’ the musician calmly replied. ‘Au… au revoir!”

“Shame on you, Mr Khalyavkin!” continued Brykovich. “You earn a hundred and twenty roubles a month and you could very well pay on time! It’s dishonest, sir! It’s utterly despicable!”

The key finally clicked, and the door opened.

“Yes, it’s unfair!” Brykovich continued as he followed the musician into his room. “I’m warning you that if you don’t pay up tomorrow, I’ll take you to the magistrate’s court right away! I’ll show you! And don’t you dare throw lit matches on the floor or you’ll start a fire in here! I won’t tolerate people of loose morals living in my rooms!”

Khalyavkin looked at Brykovich with merry, drunken eyes and grinned. “I really don’t understand what you’re getting so worked up about,” he muttered, lighting a cigarette and burning his fingers. “I just don’t understand. Let’s say that I don’t pay for the room; it’s true that I don’t pay, but what’s it got to do with you, pray tell? What’s it to you? You don’t pay anything for your room either, but I don’t bother you about that! If you don’t pay, well, God bless you, so be it – it’s just not necessary!”

“What do you mean?”

“Well… You see… the landlord here isn’t you, but your most honourable wife … You’re just … you’re just a tenant here with a trombone, just like the rest of us … it’s not your business, so why on earth should you worry? Take a leaf out of my book: I’m not worrying about it, am I? You don’t pay a penny for the flat – so what? You don’t pay – and you don’t have to! As for me, I’m not the least bit worried.”

"I don’t understand you, my good sir!" muttered Brykovich, striking a pose of a man who felt wronged, ready at any moment to defend his honour.

“Well, my apologies! I’d quite forgotten that you’d taken the rooms as part of your dowry. My apologies! Though, come to think of it, if you look at it from a moral standpoint,” continued Khalyavkin, swaying slightly, “you really shouldn’t be getting so worked up … after all, you got them … for free, for a pinch of snuff … broadly speaking, they’re as much yours as they are mine. How did you … acquire them? Because you’re a husband? What a big deal! Being a husband isn’t difficult at all. My dear fellow, bring me twelve dozen wives, and I’ll be a husband to them all – for free! It’d be a favour!”

The musician’s drunken ramblings had, it seemed, struck Brykovich where it hurt most. He flushed and was at a loss for words for a long moment, then sprang up towards Khalyavkin and, glaring at him with fury, slammed his fist down on the table with all his might. “How dare you say that to me?” he hissed. “How dare you?”

“Let me be …” mumbled Khalyavkin, backing away. “That’s going a bit too far. I don’t understand why you’re taking such offence! I … I wasn’t saying that to offend you, but … to pay you a compliment! If ever a lady with such a lodging house came my way, then I … I’d be all for it!”

“But … but how dare you insult me?” shouted Brykovich, banging his fist on the table again. “I don’t understand!”

Halavkin shrugged, no longer smiling. “Mind you, I’m drunk … perhaps I did offend you … in that case, forgive me, I’m sorry, Papa darling, forgive the first violin! I didn’t mean to offend you at all!”

“That’s downright cynical…” Brykovich said, softening at Khalyavkin’s endearing tone. “There are things one doesn’t speak of in such a manner …”

“Now, now … I won’t! Mum, I won’t! Let’s shake hands!”

“Especially since I gave you no reason to,” continued Brykovich in an offended tone, finally softening, but without holding out his hand. “I haven’t done you any harm.”

“Indeed, I really shouldn’t have … brought up that sensitive issue … I blurted it out in a drunken stupor … Forgive me, Papa darling, I really am a beast! I’ll splash some cold water on my head now and sober up.”

“Life’s already miserable and disgusting enough, without you adding to all that with your insults,” Brykovich exclaimed, pacing excitedly around the room. "No one sees the truth, and everyone thinks and talks as they please. I can only imagine what’s being said behind my back in these rooms! I can only imagine! True, I’m in the wrong, I’m to blame: it was foolish of me to lash out at you at midnight over money. I’m the one to blame, but … you must forgive me, put yourself in my shoes, and … nevertheless you hurl filthy insinuations in my face!”

"My dear, I’m drunk, I admit it and I feel it. Honestly, I feel it! Papa darling, I’ll pay you back! As soon as I get paid on the first, I’ll pay you back! So, peace and harmony? Bravo! Ah, my dear, I love educated people! I myself at the conservato-servatory … can’t even pronounce it, damn it! ... I studied …” Khalyavkin’s eyes filled with tears, he grabbed hold of Brykovich by the sleeve as he was walking away and kissed him on the cheek.

"Oh, my dear friend, I’m as drunk as a skunk, but I understand everything! Mama, do tell the corridor attendant to bring the first violin a samovar! You have a rule here that after eleven o’clock you mustn’t walk in the corridors or ask for a samovar; but after the theatre, one craves tea so much!”

Brykovich pressed the bell button.

“Timofey, bring Mr Khalyavkin a samovar!” he said to the bellboy who had appeared.

“I can’t do that, sir!” Timofey grumbled. “The lady of the house has forbidden us to serve samovars after eleven o’clock.”

“Then I’m ordering you to do it!” Brykovich shouted, turning pale.

“What’s the point of ordering me when I’ve been told not to …’ muttered the bellboy, leaving the room. “If I’ve been told not to, then I can’t. What’s the point …”

Brykovich bit his lip and turned towards the window.

“What a situation!” sighed Khalyavkin. “There’s no denying it. Well, there’s no need for you to be embarrassed. I understand … right through to the core. I know th psychology of it … Well, I’ll have to drink vodka if they won’t give me tea! Fancy a tipple, eh?”

Khalyavkin took vodka and some sausage from the window-sill and settled down on the sofa to start eating and drinking. Brykovich looked sadly at the drunkard and listened to his endless chatter. Perhaps because the sight of the shaggy head, of the forty-proof vodka and the cheap sausage reminded him of his recent past, when he too had been poor but free. His face grew even gloomier, and he felt like a drink. He walked over to the table, downed a shot and grunted. “Life’s rotten!” he said, shaking his head. “It’s disgusting! You’ve just insulted me, the porter’s insulted me … and so on and so forth! And all for what? Well, in essence, for nothing …”

After the third glass, Brykovich sat down on the sofa and fell into thought, propping his head up with his hands, then sighed sadly and said: “I was wrong! Oh, how wrong I was! I sold my youth, my career, and my principles – and now life is taking its revenge on me, desperately taking its revenge!”

The vodka and his gloomy thoughts had made him look very pale; he even seemed to have lost weight. Several times, in despair, he clutched his head and said, “Oh, what a life this is, if only you knew! But tell me, speak honestly,” he asked, staring intently at Khalyavkin’s face, “tell me honestly, how do they … consider me here? What do the students who live in these rooms say? I bet you’ve heard things …”

“I’ve heard …”

“What then?”

“They don’t say anything, but they … look down on you.”

The new friends spoke of nothing else. They only parted at dawn, when the stoves in the corridor were lit up.

“And you … don’t pay her a thing!” Brykovich muttered as he left. “Don’t pay her a penny! Let her …”

Khalyavkin collapsed onto the sofa and, resting his head on the violin case, began to snore loudly.

The following midnight they met again.

Brykovich, having tasted the sweetness of their friendly drinking sessions, no longer misses a single night; and if he doesn’t find Khalyavkin then he pops into some other room where he complains about his lot and drinks, and drinks, and complains again – and so it carries on, night after night.

Брыкович, когда-то занимавшийся адвокатурой, а ныне живущий без дела у своей богатой супруги, содержательницы меблированных комнат «Тунис», человек молодой, но уже плешивый, как-то в полночь выбежал из своей квартиры в коридор и изо всей силы хлопнул дверью.
— О, злая, глупая, тупая тварь! "бормотал он, сжимая кулаки. "Связал же меня чёрт с тобой! Уф! Чтобы перекричать эту ведьму, надо быть пушкой!
Брыкович задыхался от негодования и злобы, и если бы теперь на пути, пока он ходил по длинным коридорам «Туниса», попалась ему какая-нибудь посудина или сонный коридорный, то он с наслаждением дал бы волю рукам, чтобы хоть на чем-нибудь сорвать свой гнев. Ему хотелось браниться, кричать, топать ногами… И судьба, точно понимая его настроение и желая подслужиться, послала ему навстречу неисправного плательщика, музыканта Халявкина, жильца 31-го номера. Халявкин стоял перед своей дверью и, сильно покачиваясь, тыкал ключом в замочную скважину. Он кряхтел, посылал кого-то ко всем чертям; но ключ не слушался и всякий раз попадал не туда, куда нужно. Одною рукой он судорожно тыкал, в другой держал футляр со скрипкой. Брыкович налетел на него, как ястреб, и крикнул сердито:
— А, это вы? Послушайте, милостивый государь, когда же, наконец, вы уплатите за квартиру? Уж две недели, как вы не изволите платить, милостивый государь! Я велю не топить! Я вас выселю, милостивый государь, чёрт побери!
— Вы мне ме… мешаете… "ответил спокойно музыкант. "Аре… ревуар!
— Стыдитесь, господин Халявкин! "продолжал Брыкович. "Вы получаете сто двадцать рублей в месяц и могли бы исправно платить! Это недобросовестно, милостивый государь! Это подло в высшей степени!
Ключ, наконец, щелкнул, и дверь отворилась.
— Да-с, это нечестно! "продолжал Брыкович, входя за музыкантом в номер. "Предупреждаю вас, что если завтра вы не уплатите, то я завтра же подам мировому. Я вам покажу! Да не извольте бросать зажженные спички на пол, а то вы у меня тут пожару наделаете! Я не потерплю, чтобы у меня в номерах жили люди нетрезвого поведения.
Халявкин поглядел пьяными, веселыми глазками на Брыковича и ухмыльнулся.
— Ррешительно не понимаю, чего вы кипятитесь… "пробормотал он, закуривая папиросу и обжигая себе пальцы. "Не понимаю! Положим, я не плачу за квартиру; да, я не плачу, но вы-то тут при чем, скажите на милость? Какое вам дело? Вы тоже ничего не платите за квартиру, но ведь я же не пристаю к вам. Не платите, ну и бог с вами, "не нужно!
— То есть как же это так?
— Так… Хо… хозяин тут не вы, а ваша высокопочтеннейшая супруга… Вы тут… вы тут такой же жилец с тромбоном, как и прочие… Не ваши номера, стало быть, какая надобность вам беспокоиться? Берите с меня пример: ведь я не беспокоюсь? Вы за квартиру ни копейки не платите "и что же? Не платите "и не нужно. Я нисколько не беспокоюсь.
— Я вас не понимаю, милостивый государь! "пробормотал Брыкович и стал в позу человека оскорбленного, готового каждую минуту вступиться за свою честь.
— Впрочем, виноват! Я и забыл, что номера вы взяли в приданое… Виноват! Хотя, впрочем, если взглянуть с нравственной точки, "продолжал Халявкин, покачиваясь, "то вы все-таки не должны кипятиться… Ведь они достались вам да… даром, за понюшку табаку… Они, ежели взглянуть широко, столько же ваши, сколько и мои… За что вы их при… присвоили? За то, что состоите супругом?.. Эка важность! Быть супругом вовсе не трудно. Батюшка мой, приведите ко мне сюда двенадцать дюжин жен, и я у всех буду мужем "бесплатно! Сделайте ваше такое одолжение!
Пьяная болтовня музыканта, по-видимому, кольнула Брыковича в самое больное место. Он покраснел и долго не знал, что ответить, потом подскочил к Халявкину и, со злобой глядя на него, изо всей силы стукнул кулаком по столу.
— Как вы смеете мне говорить это? "прошипел он. "Как вы смеете?
— Позвольте… "забормотал Халявкин, пятясь назад. "Это уж выходит fortissimo[1]. Не понимаю, чего вы обижаетесь! Я… я ведь это говорю не в обиду, а… в похвалу вам. Попадись мне дама с такими номерищами, так я с руками и ногами… сделайте такое одолжение!
— Но… но как вы смеете меня оскорблять? "крикнул Брыкович и опять стукнул кулаком по столу.
— Не понимаю! "пожал плечами Халявкин, уже не улыбаясь. "Впрочем, я пьян… может быть, и оскорбил… В таком случае простите, виноват! Мамочка, прости первую скрипку! Я вовсе не хотел обидеть.
— Это даже цинизм… "проговорил Брыкович, смягчившись от умильного тона Халявкина. "Есть вещи, о которых не говорят в такой форме…
— Ну, ну… не буду! Мамаша, не буду! Руку!
— Тем более, что я не подавал повода… "продолжал Брыкович обиженным тоном, окончательно смягчившись, но руки не протянул. "Я не сделал вам ничего дурного.
— Действительно, не следовало бы по… поднимать этого щекотливого вопроса… Сболтнул спьяна и сдуру… Прости, мамочка! Действительно, скотина! Сейчас я намочу холодной водой голову и буду трезв.
— И без того мерзко, отвратительно живется, а тут вы еще с вашими оскорблениями! "говорил Брыкович, возбужденно шагая по номеру. "Никто не видит истины, и всякий думает и болтает, что хочет. Воображаю, что за глаза говорится тут в номерах! Воображаю! Правда, я не прав, я виноват: глупо с моей стороны было набрасываться на вас в полночь из-за денег; виноват, но… надо же извинить, войти в положение, а… вы бросаете в лицо грязными намеками!
— Голубушка, да ведь пьян! Каюсь и чувствую. Честное слово, чувствую! Мамочка, и деньги отдам! Как только получу первого числа, так и отдам! Значит, мир и согласие!? Браво! Ах, душа моя, люблю образованных людей! Сам в консервато-серватории… не выговоришь, чёрт!.. учился…
Халявкин прослезился, поймал за рукав шагавшего Брыковича и поцеловал его в щеку.
— Эх, милый друг, пьян я, как курицын сын, а всё понимаю! Мамаша, прикажи коридорному подать первой скрипке самовар! У вас тут такой закон, что после одиннадцати часов и по коридору не гуляй, и самовара не проси; а после театра страсть как чаю хочется!
Брыкович подавил пуговку звонка.
— Тимофей, подай господину Халявкину самовар! "сказал он явившемуся коридорному.
— Нельзя-с! "пробасил Тимофей. "Барыня не велели после одиннадцати часов самовар подавать.
— Так я тебе приказываю! "крикнул Брыкович, бледнея.
— Что ж тут приказывать, коли не велено… "проворчал коридорный, выходя из номера. "Не велено, так и нельзя. Чего тут!..
Брыкович прикусил губу и отвернулся к окну.
— Положение-с! "вздохнул Халявкин. "М-да, нечего сказать… Ну, да меня конфузиться нечего, я ведь понимаю… всю душу насквозь. Знаем мы эту психологию… Что ж, поневоле будешь водку пить, коли чаю не дают! Выпьешь водочки, а?
Халявкин достал с окна водку, колбасу и расположился на диване, чтобы начать пить и закусывать. Брыкович печально глядел на пьянчугу и слушал его нескончаемую болтовню. Быть может, оттого, что при виде косматой головы, сороковушки и дешевой колбасы он вспомнил свое недавнее прошлое, когда он был также беден, но свободен, его лицо стало еще мрачнее, и захотелось выпить. Он подошел к столу, выпил рюмку и крякнул.
— Скверно живется! "сказал он и мотнул головой. "Мерзко! Вот вы меня сейчас оскорбили, коридорный оскорбил… и так без конца! А за что? Так, в сущности, ни за что…
После третьей Брыкович сел на диван и задумался, подперев руками голову, потом печально вздохнул и сказал:
— Ошибся! Ох, как ошибся! Продал я и молодость, и карьеру, и принципы, "вот и мстит мне теперь жизнь. Отчаянно мстит!
От водки и печальных мыслей он стал очень бледен и, казалось, даже похудел. Он несколько раз в отчаянии хватал себя за голову и говорил: «О, что за жизнь, если бы ты знал!»
— А признайся, скажи по совести, "спросил он, глядя пристально в лицо Халявкину, "скажи по совести, как вообще… относятся ко мне тут? Что говорят студенты, которые живут в этих номерах? Небось, слыхал ведь…
— Слыхал…
— Что же?
— Ничего не говорят, а так… презирают.
Новые приятели больше уже ни о чем не говорили. Они разошлись только на рассвете, когда в коридоре стали топить печи.
— А ты ей ничего… не плати… "бормотал Брыкович, уходя. "Не плати ей ни копейки!.. Пусть…
Халявкин свалился на диван и, положив голову на футляр со скрипкой, громко захрапел.
В следующую полночь они опять сошлись…
Брыкович, вкусивший сладость дружеских возлияний, не пропускает уже ни одной ночи, и если не застает Халявкина, то заходит в другой какой-нибудь номер, где жалуется на судьбу и пьет, пьет и опять жалуется "и так каждую ночь.