"Women Make Trouble" by Anton Chekhov (1886)

The magistrate Popikov is woken up early by Ivan, an unkempt peasant who’d been summoned to appear before him at 11 a.m. to testify in an affair of assault. The judge decides to hear him anyway, and the man in his confused and semi-illiterate manner recounts the affair that had started when he’d pulled a boy’s ears for throwing stones at ducks in a pond, much to the violent disapproval of the accused man, a certain (inebriated) Drykhunov who was passing by and who’d ended up by inviting Ivan to continue the discussion in a tavern. Where after many glasses of vodka there’d been a general free-for-all during which Drykhunov gave just about everyone there a bash in the head including his own wife, the eventual plaintiff in the affair who’d come along to bring him home.

(1,800 words)

Translated specially for this site [1].

The original Russian text can be seen below.

WOMEN MAKE TROUBLE

It’s almost seven o’clock in the morning. Deputy Examing Magistrate Popikov in the township of N., is sleeping the sweet sleep of a man who has his wages and his allowances for travel and housing. He hasn’t had time to make a bed for himself and so is sleeping on a pile of court records. All is silence. Even outside there’s no sound. But there is something rustling and scraping in the hallway behind the door, as if a pig had entered the hall and were scratching its side there. After a while, the door opens with a little squeak but closes again. Three minutes later the door reopens, and with such a painful squeak that Popikov shudders and opens his eyes.

“Who’s there?” he asks, looking at the door anxiously.

A spiderlike object appears at the door: a large, shaggy head with drooping eyebrows and a thick, disheveled beard.

“Does the Judge live here, or what?” the head wheezed.

“He lives here. What do you want?”

“Go tell him that Ivan Filaretov’s here. I’ve been summoned.”

“Why did you come so early? I summoned you at eleven o’clock!”

“What time is it now?”

“It’s not even seven o’clock.”

“Um... It’s not even seven o’clock... We don’t have a clock, your Excellency... So you’ll be the judge?”

“Yes, I... well, go away, wait there... I’m still asleep...”

“Sleep, sleep... I’ll wait, I can wait.”

Filaretov’s head disappears. Popikov turns on his other side and closes his eyes, but sleep no longer comes back to him. After lying down for another half hour he sighs heavily, smokes a cigarette and then slowly, to stretch out the time, drinks three glasses of milk one after the other.

“He woke me up, the rascal!" he grumbles. “I’ll have to tell the landlady to lock the door at night. What can I do so early in the morning? Damn him... I’ll interrogate him now, no need to do that later.”

Popikov puts his shoes on, throws a cape over his underwear and sits at the table, yawning until his cheekbones hurt.

“Come in!” he shouts.

The door squeaks again and Ivan Filaretov appears on the doorstep. Popikov opens the "The Case of the reserve private Alexey Alexeyev Drykhunov accused of assault and battery on his wife Marfa Andreeva", takes a pen and begins to draw up the minutes of the examination in a judge’s fast and furious handwriting.

“Come nearer," he says, flicking the pen against the paper. “Answer my questions ... are you Ivan Filaretov, peasant of the village of Dunkinp, Pustyrevskaya district, aged 42?

“That’s right ...”

“Occupation?”

“We’re shepherds ... we herd cattle ...”

“Have you ever been on trial in a court?”

“That’s right, I have ...”

“For what and when?”

“Three of our parish were called for jury duty before Easter ...”

“That doesn’t mean being on trial ...”

“Who knows! They held us for five days ...”

The investigator huddles down in his cape and lowers his tone:

“You’ve been summoned as a witness in the case of assault and battery on his wife by the reserve private Alexey Drykhunov. I warn you that you must speak only the absolute truth and that you will have to confirm by oath on the stand everything you say here. Well, what do you know about the case?”

“I should like to know about the expenses, your Honour," murmurs Filaretov. “I’ve ridden twenty-three versts, and on someone else’s horse, Your Honour ... I’ll have to pay for it ...”

“You can talk about the espenses afterwards.”

“Why afterwards? I’m told you have to ask for them in the court, or you won’t get them later.”

“I don’t have time to talk to you about the expenses!” The investigator’s becoming angry. “Tell me, what happened! How did Dryhunov assault his wife?”

“What can I tell you?” Filaretov sighed, blinking his eyebrows. “Very simply, there was a fight! You see, I was driving the cows to the watering place and suddenly some ducks were swimming down the river... were they ducks of the master or of the other fellows? God knows, but the boy Grishka, my helper, picked up some stones and started throwing them at the ducks. ‘Why are you throwing stones at them?’ I said, ‘you’ll kill one,’ I said... ‘If you hit any duck you’ll kill it’ ...".

Filaretov sighed and raised his eyes to the ceiling.

“ ‘Even a man can be killed with a stone, but a duck’s a weak creature and you can even kill it with a stick,’ I said, but Grishutka didn’t obey ... you know, he’s just a boy and has no sense of reason... ‘Why are you disobeying me?’ I said, ‘I’ll tear your ears off, you idiot!’ "

“That’s irrelevant," the judge says. “Just tell me what’s relevant …”

“Yes, sir ... I was just about to grab him by the ears when Dryhunov came out of nowhere ... walking along the bank with the factory lads and waving his arms. His mug was red and puffy, his eyes were sticking out from his forehead, and he’s swaying around ... He was drunk to tears! People hadn’t even come out of mass yet and he was already drunk enough to make the devil laugh. He saw me grabbing the boy by the ears and started shouting. ‘Don’t you dare touch a Christian soul by the ears,’ he said, ‘you’ll get hurt!’ And I said to him, honestly and nobly... in a godly way, ‘Go away, you drunkard!’ He got angry, came up and with all his might, your kindness and smacked me on the back of the head! What for? For what reason?”

" ‘Are you a justice of the peace?’, I ask, ‘that you have any right to hit me?’ And he says: ‘Well, Vanyukha, don’t be offended, I pasted you one just for fun. I’m illuminated now, you see,’ he says, ‘I know now that I’m the best man around here,’ he says, ‘I get 20 roubles for my factory wages and have no boss over me except the director... I don’t give a damn about anyone else!’ he says, ‘and what a lot of people have gotten killed today! Let’s go and have a spot!’
‘I don’t want to drink with you,’ I said. ‘People haven’t come out of mass yet and you’re already guzzling!’ And then the other guys he had with him, they surrounded me like dogs and were pulling at me, with: ‘Come on, let’s go!’ There was no way for me to go against them all, your Honour. I didn’t want to drink, and then, what the hell!”

“Where did you go?”

“We’ve just one place,” sighed Filaretov. “We went to Abram Moiseich’s dive. We go there every time. It’s such a devil of a place, to hell with it! Of curse you know it ... when you take the big road to Dunkino, you’ll find Barin Severin Frantsych’s estate on the right, and even further to the right Plakhtovo, and between them is the inn. Do you know Severin Frantsych?”

“Come to the point ... don’t forget that you’re talking to a judge!”

“Of course, your Honour! Don’t I understand that? But listen to this ... we went to Abramka’s place ... ‘Pour it out,’ he says, ‘it’s on me!’ "

“Who said that?”

“This guy... Drykhunov. ‘Pour it out,’ he says, ‘or I’ll kick the bottom out of the barrel! I’m enlightened! today!’ We had a drink, then waited a bit and drank some more and so on until we’d downed eight glasses each in an hour, God forbid! What’s it to me? I drink and don’t have to worry, it’s not my money. You could have brought me a thousand glasses! It wasn’t my fault, your Honour! You cad ask Abram Moiseich about it!”

“Then what happened?”

“Nothing much happened afterwards. There was a brawl while we were drinking, that’s true, and then everything was fine and in good conscience.”

“But who was fighting?”

“You know who... ‘I’ve got enlightenment,’ he shouted, screaming and trying to hit everyone in the neck. He was in a rage. He hit me and Abramka and the other guys... He’d bring you a glass, give you a drink and then hit you as hard as he could. ‘Drink up!’ he’d say, ‘and know my strength! I don’t give a damn about anybody else!’ "

“Did he beat his wife?”

“You mean Marfa? Yes, she got it in the neck too ... just as we were getting into the swing of things Marfa came to the place. ‘Come on home,’ she says, ‘your brother Stepan’s arrived! You’ve had enough vodka, you robber!’ And then, without saying a bad word, he bangs her one on the back!”

“What for?”

"Just like that, for nothing. ‘Let her feel it,’ he says. ‘I get 20 rubles!’ And she’s a weak, skinny woman, she got all twisted up and even her eyes were rolling. She started to complain to us about her misery and called on God, but he whopped her again... He whopped and whopped and there was no end to it!”

“Why didn’t you intercede? A man mad with vodka is killing a woman, and you don’t pay any attention!”

“What do we need to interfere for? It was his wife and he was teaching her a lesson ... two fight, the third one doesn’t interfere... Abramka tried to stop him from making trouble in the pub, but he hit Abramka on the ear. Then Abram’s man went for him ... and he grabbed him, lifted him up and knocked him down on the ground... then he got on top of him and started beating him on his back... we dragged him out from under him by his legs.”

“Which him?”

“You know who... the one he was riding ...”

“Who was that?”

“The one I was talking about.”

“Ugh! Speak up, you fool! Answer my questions, don’t go on babbling for nothing!”

“I’m telling you, your Honour, everything as it was, in good conscience. Drykhunov did give the woman a lesson, that’s true ... I’ll say it again even under oath.”

The judge listened, picked something out of Filaretov’s long, rambling speech and rattled his pen. He had to do a lot of crossing out.

“And I’m not at all to blame ..." murmured Filaretov. “Ask anyone, your Honour, ask anyone. And it’s not worth going to court for that woman!”

After reading the report the witness stared at the inspector blankly for a minute and sighed. “Women make trouble!” he wheezed. “And the allowance, your Honour, will you pay it yourself or will you give me a paper?”

Седьмой час утра. Кандидат на судебные должности Попиков, исправляющий должность судебного следователя в посаде N., спит сладким сном человека, получающего разъездные, квартирные и жалованье. Кровати он не успел завести себе, а потому спит на справках о судимости. Тишина. Даже за окнами нет звуков. Но вот в сенях за дверью начинает что-то скрести и шуршать, точно свинья вошла в сени и чешется боком о косяк. Немного погодя дверь с жалобным писком отворяется и опять закрывается. Минуты через три дверь вновь открывается и с таким страдальческим писком, что Попиков вздрагивает и открывает глаза.
— Кто там? — спрашивает он, встревоженно глядя на дверь.
В дверях показывается паукообразное тело — большая мохнатая голова с нависшими бровями и с густой, растрепанной бородой.
— Тут господин следователев живет, что ли? — хрипит голова.
— Тут. Чего тебе нужно?
— Поди скажи ему, что Иван Филаретов пришел. Нас сюда повестками вызывали.
— Зачем же ты так рано пришел? Я тебя к одиннадцати часам вызывал!
— А теперя сколько?
— Теперь еще и семи нет.
— Гм… И семи еще нет… У нас, вашескородие, нет часов… Стало быть, ты будешь следователь?
— Да, я… Ну, ступай отсюда, погоди там… Я еще сплю…
— Спи, спи… Я погожу. Погодить можно.
Голова Филаретова скрывается. Попиков поворачивается на другой бок, закрывает глаза, но сон уже больше не возвращается к нему. Повалявшись еще с полчаса, он с чувством потягивается и выкуривает папиросу, потом медленно, чтобы растянуть время, один за другим выпивает три стакана молока…
— Разбудил, каналья! — ворчит он. — Нужно будет сказать хозяйке, чтобы запирала на ночь дверь. — Ну что я буду делать спозаранку? Чёрт его подери… Допрошу его сейчас, потом не нужно будет допрашивать.
Попиков сует ноги в туфли, накидывает поверх нижнего белья крылатку и, зевая до боли в скулах, садится за стол.
— Поди сюда! — кричит он.
Дверь снова пищит, и на пороге показывается Иван Филаретов. Попиков раскрывает перед собой «Дело по обвинению запасного рядового Алексея Алексеева Дрыхунова в истязании жены своей Марфы Андреевой», берет перо и начинает быстро судейским разгонистым почерком писать протокол допроса.
— Подойди поближе, — говорит он, треща по бумаге пером. — Отвечай на вопросы… Ты Иван Филаретов, крестьянин села Дунькина, Пустыревской волости, 42 лет?
— Точно так…
— Чем занимаешься?
— Мы пастухи… Мирской скот пасем…
— Под судом был?
— Точно так, был…
— За что и когда?
— Перед Святой из нашей волости троих в присяжные заседатели вызывали…
— Это не значит быть под судом…
— А кто его знает! Почитай, пять суток продержали…
Следователь запахивается в крылатку и, понизив тон, говорит:
— Вы вызваны в качестве свидетеля по делу об истязании запасным рядовым Алексеем Дрыхуновым своей жены. Предупреждаю вас, что вы должны говорить одну только сущую правду и что всё, сказанное здесь, вы должны будете подтвердить на суде присягой. Ну, что вы знаете по этому делу?
— Прогоны бы получить, вашескородие, — бормочет Филаретов. — 23 версты проехал, а лошадь чужая, вашескородие, заплатить нужно…
— После поговоришь о прогонах.
— Зачем после? Мне сказывали, что прогоны надо требовать в суде, а то потом не получишь.
— Некогда мне с тобой о прогонах разговаривать! — сердится следователь. — Рассказывай, как было? Как Дрыхунов истязал свою жену?
— Что ж мне тебе рассказывать? — вздыхает Филаретов, мигая нависшими бровями. — Очень просто, драка была! Гоню я это, стало быть, коров к водопою, а тут по реке чьи-то утки плывут… Господские оне или мужицкие, Христос их знает, только это, значит, Гришка-подпасок берет камень и давай швырять… «Зачем, спрашиваю, швыряешь? Убьешь, говорю… Попадешь в какую ни на есть утку, ну и убьешь…»
Филаретов вздыхает и поднимает глаза к потолку.
— Человека и то убить можно, а утка тварь слабая, ее и щепкой зашибить можно… Я говорю, а Гришутка не слушается… Известно, дитё молодое, рассудка — ни боже мой… «Что ж ты, говорю, не слушаешься? Уши, говорю, оттреплю! Дурак!»
— Это к делу не относится, — говорит следователь. — Рассказывайте только то, что дела касается…
— Слушаю… Только что, это самое, норовил я его за ухи схватить, как откуда ни возьмись Дрыхунов… Идет по бережку с фабричными ребятами и руками размахивает. Рожа пухлая, красная, глазищи наружу лба выперло, а сам так и качается… Выпивши, чтоб его разодрало! Люди еще из обедни не вышли, а он уж набарабанился и чёрта потешает. Увидал он, как я мальчишку за ухи хватаю, и давай кричать: «Не смей, говорит, христианскую душу за ухи трепать! А то, говорит, влетит!» А я ему честно и благородно… по-божески. «Проходи, говорю, мимо, пьяница этакая». Он осерчал, подходит и со всего размаху, вашескородие, трах меня по затылку!.. За что? По какому случаю? «Какой ты такой, спрашиваю, мировой судья, что имеешь полную праву меня бить?» А он и говорит: «Ну, ну, говорит, Ванюха, не обиждайся, это я тебя по дружбе, для смеху. На меня, говорит, нынче такое просветление нашло… Я, говорит, так об себе понимаю, что я самый лучший человек есть… я, говорит, 20 рублев жалованья на фабрике получаю, и нет надо мной, акроме директора, никакого старшова… Плевать, говорит, желаю на всех прочих! И сколько, говорит, нынче много разного народу перебито, так это видимо-невидимо! Пойдем, говорит, выпьем!» — «Не желаю, говорю, с тобой пить… Люди еще из обедни не вышли, а ты — пить!» А тут которые прочие ребята, что с ним были, обступили меня, словно собаки, и тянут: «пойдем да пойдем!» Не было никакой моей возможности супротив всех идтить, вашескородие. Не хотел пить, а потом, чтоб их ободрало!
— Куда же вы пошли?
— У нас одно место! — вздыхает Филаретов. — Пошли мы на постоялый двор к Абраму Мойсеичу. Туда всякий раз ходим. Место такое каторжное, чтоб ему пусто! Чай, сам знаешь… Как поедешь по большой дороге в Дунькино, то вправе будет именье барина Северина Францыча, а еще правее Плахтово, а промеж них и будет постоялый двор. Чай, знаешь Северина Францыча?
— Нужно говорить вы… Нельзя тыкать! Если я говорю тебе… вам вы, то вы и подавно должны быть вежливым!
— Оно конечно, вашескородие! Нешто мы не понимаем? Но ты слушай, что дальше… Приходим это к Абрамке… «Наливай, говорит, за мои деньги!»
— Кто говорит?
— Да этот самый… Дрыхунов то есть! «Наливай, кричит, такой-сякой, а то бочке дно вышибу! На меня, говорит, просветление нашло!» Выпили мы по стаканчику, потом малость погодили и еще выпили, да этаким манером в час времени стаканов, дай бог память, по восьми слопали! Мне что? Я пью, мне и горя мало: не мои деньги! Хоть тыщу стаканов подноси! Я, вашескородие, нисколько не виноват! Извольте Абрама Мойсеича допросить.
— Что же потом было?
— Ничего потом не было. Пока пили, это верно, была драка, а потом всё благородно и по совести.
— Кто же дрался?
— Известно кто… «На меня, кричит, просветление нашло!» Кричит и норовит кого ни на есть по шее ударить. В азарт вошел. И меня бил, и Абрамку, и ребят… Поднесет стаканчик, даст тебе выпить и вдарит, что есть силы. «Пей, говорит, и знай мою силу! Плевать на всех прочих!»
— А жену свою он бил?
— Марфу-то? И Марфе досталось… В самый раз, как это мы, стало быть, стали в кураж входить, приходит в кабак Марфа. «Ступай, говорит, домой, брат Степан приехал! Будет, говорит, тебе, разбойник, водку пить!» А он, не говоря худого слова, трах поперек ейной спины!
— За что же?
— А так, здорово живешь… «Пущай, говорит, чувствует… Я, говорит, 20 рублев получаю». А она баба слабая, тощая, так и перекрутнулась, даже глаза подкатила. Стала она нам на свое горе жалиться и бога призывать, а он опять… Учил, учил, и конца тому ученью не было!
— Отчего же вы не заступились? Обезумевший от водки человек убивает женщину, а вы не обращаете внимания!
— А какая нам надобность вступаться? Его жена, он и учит… Двое дерутся, третий не мешайся… Абрамка стал было его унимать, чтоб в кабаке не безобразил, а он Абрамку по уху. Абрамкин работник его… А он схватил его, поднял и оземь… Тогды тот сел на него верхом и давай в спину барабанить… Мы его из-под него за ноги вытащили.
— Кого его?
— Известно кого… На ком верхом сидел…
— Кто?
— Да этот самый, про кого сказываю.
— Тьфу! Говори, дурак, толком! Отвечай ты мне на вопросы, а не болтай зря!
— Я тебе, вашескородие, толком говорю… всё, как есть, по совести. Дрыхунов учил бабу, это верно… Хоть под присягой.
Следователь слушает, выбирает кое-что из длинной и несвязной речи Филаретова и трещит пером… То и дело приходится зачеркивать…
— А я нисколько не виноват… — бормочет Филаретов. — Спроси, вашескородие, кого угодно. И баба того не стоит, чтоб из-за ней по судам ездить.
По прочтении протокола свидетель минуту тупо глядит на следователя и вздыхает.
— Горе с этими бабами! — хрипит он. — Прогоны, вашескородие, сам заплатишь или записочку дашь?