"The Wolf" by Anton Chekhov (1886)

Nilov is a big, very powerful man who was attacked by a probably-rabid wolf when out for a walk at night while staying with a friend during a hunting expedition.

Nilov manages to survive, but his subsequent anguish at the thought of having contacted rabies and his desperate efforts to find a cure for the dreaded disease constitute the meat of this short but rather powerful story of a mortal conflict between man and beast and its consequences.

Initially published in the daily newspaper “The Petersburg Gazette” on March 17, 1886 under the title “hydrophobia (a true story)” [1], it was modified by Chekhov fifteen years later in 1901 with the title “The Wolf” [2], the suppression of two short sentences and the replacement of the original ending by the completely different and more positive text shown here.

Although this new ending has been universally been adopted by Russian publications ever since, we have included the much more sombre original one [3] in an annex.

(2,700 words)

Translated specially for this site [4].

---

The original Russian text can be seen below.

---

---

THE WOLF

Nilov, a thickset, robust landowner known throughout the province for his extraordinary physical strength, was returning one evening from a hunt with the examining magistrate Kupriyanov, and they stopped at old Maxim’s place at the mill. It was only two versts from Nilov’s estate but the hunters were so tired that they didn’t want to walk any farther, and they decided to make a long halt at the mill. This decision was all the more sensible as tea and sugar were usually available at Maxim’s, while the hunters had a good stock of vodka, brandy and various edibles.

After a snack the hunters took tea and got to talking.

“What’s the news, Grandfather?” Nilov asked Maxim.

“The news?” The old man grinned. “The news is that I’m going to ask your lordship for a gun.”

“What do you need a gun for?”

“What for? Well, maybe I don’t really need one – I just said that to seem important ... I don’t see well enough to shoot anyway. You see, a rabid wolf has shown up, the devil knows from where. He’s been hanging around the neighbourhood for two days. Yesterday evening he killed a colt and two dogs near the village, and this morning when I came out at dawn he was sitting under a willow tree, beating his muzzle with a paw. I shouted at him and he just looked at me like the devil was in him ... I threw a stone at him and he gnashed his teeth, his eyes lit up like candles, and he went off to the aspen grove ... I was scared to death!”

“What’s this!" muttered the magistrate. “A rabid wolf at large and we’ve been loitering about here!”

“Well, what of it? We have guns, after all.”

“You’re not going to shoot a wolf with a shotgun ...”

“Why shoot? We could just put him down with the rifle butt.”

And Nilov began to prove that there’s nothing easier than to kill a wolf with the butt of a gun and told of a case when with one blow of an ordinary cane he’d put down a big rabid dog that had suddenly attacked him.

“It’s all very well for you to talk like that,” the inspector sighed and looked enviously at his broad shoulders. “You’ve strength enough for ten men, thank Heaven. You can beat a normal dog with a cane, you can even beat it with a finger. But a mere mortal will be bitten five times before he can pick up a stick and choose a spot to strike at. This is a nasty story ... no disease is more painful or more horrible than hydrophobia. The first time I saw a someone affected by it I walked about like a madman for five days and began to hate all dogs and dog-fanciers in the world! First of all, the rapidity of the illness is terrible ... a man’s walking about soundly, calmly, thinking of nothing, and all of a sudden he’s bitten by a rabid dog! He’s instantly seized by the horrible thought that he’s irrevocably lost, that there’s no salvation ... so you can imagine the painful, oppressive waiting for the onset of the disease, the dread that doesn’t leave him for a single moment. The waiting’s followed by the disease itself ... and worst of all, the disease is incurable. Once you’ve contracted it, you’re lost. As far as I know, medecine doesn’t have even the hint of a cure for it.”

“We can cure it in our village, sir!” said Maxim. “Myron can cure anyone!”

“Nonsense..." Nilov sighed “That’s just mere talk about Myron. Last summer Stepka was bitten by a dog in the village and Myron didn’t help ... they gave him all sorts of trash but in the end the sickness got hom. No, Grandpa, it can’t be helped ... if it had happened to me, if a mad dog had bitten me, I’d have shot myself in the head!”

The frightening tales of rabies were having an effect on them. The hunters gradually fell silent and continued to drink in silence. They all involuntarily reflected on the fatal dependence of human life and happiness on fortune and on apparently worthless trifles that aren’t worth an ounce of rubbish, so to speak. They became dull and depressed.

after tea nilov got up ... he wanted to stretch his legs. After pacing back and forth around the barn he opened the little entrance gate and went out. Twilight had long since gone by and it was already dark. Quietness and silent slumber wafted in from the river.

There wasn’t a shred of shadow on the river in the moonlight; the neck of a broken bottle glittered like a star in its middle. The two wheels of the mill, half-hidden in the shadow of a broad willow tree, seemed to be angry and dejected.

Nilov drew a deep breath and gazed out at the river... Nothing was moving. The water and the banks were asleep and even the fish weren’t splashing ... But suddenly it seemed to Nilov that on the other side of the river above the willow bushes something resembling a shadow was rolling like a black ball. He squinted his eyes. The shadow disappeared, but soon appeared again and was zigzagging toward the dam.

"A wolf!" thought Nilov.

But before the thought of running back to the mill flashed through his mind, the dark ball was already rolling along the dam, not directly at Nilov but in zigzags.

"If I run, it’ll attack me from behind," Nilov reflected, feeling the skin on his head under his hair freeze. “My God, and I don’t even have a stick! Well, I’ll just stand here and ... and strangle him!"

And Nilov began to closely watch the wolf’s movements and its attitude. The wolf was now running along the edge of the dam, already level with him.

"He’ll run past me," thought Nilov, keeping his eyes on him.

But at that moment the wolf, not looking at him and as if reluctantly making a pitiful, creaking sound, turned his snout towards him and stopped. He was definitely considering: to attack or not?

"I’ll hit him over the head with my fist ..." thought Nilov. “ I’ll stun him ..."

Nilov was so confused that he didn’t understand who had started the fight first: him or the wolf. He just realized that it was a particularly terrible, critical moment when he had to concentrate all his power in his right hand and grab the wolf by the neck near the back of its head. Then something extraordinary happened that was hard to believe and which seemed to Nilov like something in a dream. The wolf he had seized roared pitifully and tugged with such force that the cold and wet fold of its skin tightened in Nilov’s hand and slid between his fingers. The wolf, trying to free the back of his head, rose on his hind legs. Then Nilov grasped his right paw with his left hand, pressing it under his armpit, quickly withdrew his right hand from the back of the wolf’s head and then, squeezing his left armpit, he lifted the wolf up into the air. All of that took place in an instant. To prevent the wolf from biting his hands and to keep its head stiff, Nilov dug both his thumbs like spurs into its neck at the collarbone. The wolf placed its paws on his shoulders, and having gained a hold shuddered violentlytjo free itsself. He couldn’t bite Nilov’s hands or arms, and Nilov’s fingers that were pressing down on his neck and causing him great pain prevented his his fangs from attaining the man’s face and shoulders ...

"This is really bad!” thought Nilov, pulling his head as far back as possible. “His saliva’s gotten onto my lip! I must be gone anyway, even if I manage to get rid of him by some miracle."

“Help! he shouted. “Maxim! Come out here!”

Nilov and the wolf, their heads at the same leel, looked into each other’s eyes. The wolf’s fangs clicked as he sputtered and growled hoarsely. His hind legs, searching for support, scraped Nilov’s knees. The moonlight was reflected in his eyes, but there was nothing like anger in them: they were tearful and human-like.

“Help me,” Nikiv shouted again. “Maxim!”

But those at the mill didn’t hear him. He instinctively felt that shouting might diminish his strength, so he didn’t shout more loudly ...

"I’ll back up," he decided. “I’ll walk backwards to the door and shout there.”

He started to back up but hadn’t gone more than a few steps when he felt that his right arm was becoming weak and swollen. And suddenly he heard his own soul-shattering cry and felt a sharp pain in his right shoulder as a moist warmth spread suddenly all over his arm and chest... then he heard the voice of Maxim, and understood the look of horror on the face of the magistrate who had come running in ...

He let go of his enemy only when they forcibly unclasped his fingers and made it clear to him that the wolf was dead. Dizzy with strong sensations, feeling the blood on his thighs and in his right boot, close to fainting he returned to the mill. The fire, the sight of the samovar and of the bottles revived him and reminded him of all the horror that he’d just experienced and the danger that had only just begun for him. Pale, wide-eyed and with his head all wet with sweat, he sank down on some sacks and lowered his arms in exhaustion. The magistrate and Maxim unclothed him and attended to his wound, which turned out to be a deep one. The wolf had torn the skin from all over his shoulder and had even affected a muscle.

“Why didn’t you throw him into the river?” The pale magistratd asked indignantly while he attempted to stopp the bleeding. “Why didn’t you just throw him into the river?”

“I didn’t think of it! Oh, my God, I didn’t think of it!”

The magistrate begian to talk comfortingly and reassuringly to him, but after the stark tones with which he’d so liberally described rabies previously he realized that words of reassurance weren’t appropriate, and he remained silent. After having bandaged the wound as best he could he sent Maxim to the manor for horses, but Nilov didn’t want to wait for the carriage and went home on foot.

At six o’clock in the morning he arrived back at the mill pale, disheveled and haggard from pain and a sleepless night.

“Grandfather," he said, turning to Maxim, "take me to Myron! Hurry up! Come on, get into my carriage!”

Maxim, who was also pale and who hadn’t slept all night either, was embarrassed, looked round several times and said in a whisper:

“Don’t, go to Myron, sir, ... and, excuse me, but I know how to cure it!”

“All right, but hurry up, please!”

And Nilov began impatiently stamping his feet. The old man placed him facing east, whispered something and gave him a sip from a mug of some warm, disgusting liquid with a wormwood taste.

“And Stepka is dead ..." murmured Nilov. “Let’s admit that country people do have certain remedies, but ... but why did Stepka die? In any case, take me to Myron!”

Affter seeing Myron, in whom he didn’t have any confidence, he went to the hospital to see Dr. Ovchinnikov. There he was given some belladonna pills and was advised to go to bed, but he changed horses and, ignoring the terrible pain in his arm, drove into town to see the city doctors.

Late in the evening four days later he rushed into see Ovchinnikov’s office and collapsed on the sofa.

“Doctor!” he began, panting and wiping sweat from his pale and thin face with his sleeve. “Grigory Ivanovich! Do what you like with me, but I can’t go on like this any longer! Either cure me or poison me, but don’t leave me like this! For God’s sake! I’m going out of my mind!”

“You should go to bed," said Ovchinnikov.

“Ah, blast you and your going to bed! I’m asking you in plain Russian: what should I do? You’re a doctor and you have to help me! I’m suffering! Every minute I feel like I’m beginning to get hydrophobia! I can’t sleep, I can’t eat, I can’t do anything! I’ve got a revolver in my pocket and every minute I’m tempted to take it out and put a bullet in my head! Grigory Ivanovich, for God’s sake, take care of me! What should I do? But I have a idea: shouldn’t I go to the professors?”

“It’s all the same. Go there if you want to.”

“Look, what if I, let’s say, announced a contest that if someone cures it, he gets fifty thousand? What do you think of that? However, by the time it gets printed I’ll have had time to get sick ten times over! I’m ready to give my whole fortune away now! Cure me, and I’ll give you fifty thousand! Take care of it, for God’s sake! I don’t understand this outrageous indifference! Understand that now I envy every fly that goes by... I’m miserable! My family’s miserable!”

Nilov’s shoulders shook and he began to sob.

“Listen here," Ovchinnikov began to console him. “I don’t really understand this agitated state of yours. Why are you crying? And why are you exaggerating the danger so much? You have a much better chance of not getting sick than you do of getting sick. First of all, only thirty out of a hundred people who get bitten get sick. Then, very importantly, the wolf bit you through your clothes, so the poison stayed on your clothes. If there was poison in the wound it must have leaked out with the blood, as you were bleeding heavily. I’m quite at ease about the fear of hydrphobia, and if anything is troubling me, it’s the wound. With your negligence it’s easy to get erysipelas or something like that.”

“You think so? Are you consoling or are you serious?”

“My word of honour. Here, listen to this, I’ll read it to you.” Ovchinnikov took a book from a shelf and, skipping the more dreadful pages, began to read aloud the chapter on rabies.

“So you’ve been worrying in vain," he said when he’d finished reading. “Add to all this that we don’t know whether the wolf was rabid or not.”

“Ah yes ..." agreed Nilov, smiling. “I see now, of course ... so it was all nonsense?”

“Nonsense, of course!”

“Well, thank you, my dear ..." Nilov laughed, rubbing his hands together cheerfully. “How wonderful it is to have your knowledge of things. Now, my dear fellow, I’m completely reassured ... I’m satisfied and even overjoyed, my God! By my word... I’m really quite overjoyed!”

Nilov embraced Ovchinnikov and kissed him three times. Then the boyish fervour to which good-natured, physically strong people are so inclined came over him. He seized a horseshoe from the table and tried to unbend it, but exhausted from joy and from the pain in his shoulder, he was helpless. He confined himself to putting his left arm around the doctor’s hips, lifting him up and carrying him on his shoulder from the study into the dining-room. He was so cheerful and happy on leaving Ovchinnikov that it seemed that some tears were glistening on his broad black beard. Going down the steps he laughed in a deep bass voice and shook the railing of the porch with such force that a banister became detached. Ovchinnikov, who was seeing him out, felt the whole porch trembling under his feet.

"What strength he has!” thought Ovchinnikov, looking with tenderness at his broad back. “What a good fellow he is!"

In the carriage Nilov began recounting from the beginning and with great detail how he’d fought the wolf at the dam.

“That was sport” he ended, laughing merrily. “That’ll be something to remember in my old age! Let’s go, Trishka!”

---

---

Помещик Нилов, плотный, крепкий мужчина, славящийся на всю губернию своей необыкновенной физической силой, и следователь Куприянов, возвращаясь однажды вечером с охоты, завернули на мельницу к старику Максиму. До усадьбы Нилова оставалось только две версты, но охотники так утомились, что идти дальше не захотели и порешили сделать на мельнице продолжительный привал. Это решение имело тем больший смысл, что у Максима водились чай и сахар, а при охотниках имелся приличный запас водки, коньяку и разной домашней снеди.
После закуски охотники принялись за чай и разговорились.
— Что новенького, дед? — обратился Нилов к Максиму.
— Что новенького? — усмехнулся старик. — А то новенького, что собираюсь у вашей милости ружьеца попросить.
— На что тебе ружье?
— Чего-с? Оно, пожалуй, хоть и не надо. Я ведь это только так спрашиваю, для пущей важности… Всё равно стрелять не вижу. Шут его знает, откуда бешеный волк взялся. Второй уж день, как тут бегает… Вчера ввечеру около деревни жеребенка и двух собак зарезал, а нынче чуть свет выхожу я, а он, проклятый, сидит под ветлой и бьет себя лапой по морде. Я на него — «тю!», а он глядит на меня, как нечистая сила… Я в него камнем, а он заклацал зубами, засветил очами, как свечками, и подался к осиновому узлеску… Испугался я до смерти.
— Чёрт знает что… — пробормотал следователь. — Бешеный волк бегает, а мы тут шатаемся…
— Ну, так что же? Ведь мы с ружьями.
— Не станете же вы стрелять в волка дробью…
— Зачем стрелять? Можно просто прикладом уложить.
И Нилов стал доказывать, что нет ничего легче, как убить волка прикладом, и рассказал один случай, когда он одним ударом обыкновенной трости уложил на месте напавшую на него большую бешеную собаку.
— Вам хорошо рассуждать! — вздохнул следователь, с завистью поглядев на его широкие плечи. — Силища у вас — слава тебе господи, на десятерых хватит. Не то что тростью, вы и пальцем собаку уложите. Простой же смертный пока соберется поднять палку, да пока наметит место, по которому ударить, да пока что, собака успеет его раз пять укусить. Неприятная история… Нет болезни мучительнее и ужаснее, как водобоязнь. Когда мне впервые довелось увидеть бешеного человека, я дней пять потом ходил, как шальной, и возненавидел тогда всех в мире собачников и собак. Во-первых, ужасна эта скоропостижность, экспромтность болезни… Идет человек здоровый, покойный, ни о чем не думает, и вдруг ни с того ни с сего — цап его бешеная собака! Человеком моментально овладевает ужасная мысль, что он погиб безвозвратно, что нет спасения… Засим можете себе вообразить томительное, гнетущее ожидание болезни, не оставляющее укушенного ни на одну минуту. За ожиданием следует сама болезнь… Ужаснее же всего, что эта болезнь неизлечима. Уж коли заболел, то пиши пропало. В медицине, насколько мне известно, нет даже намека на возможность излечения.
— А у нас на деревне лечат, барин! — сказал Максим. — Мирон кого угодно вылечит.
— Чепуха… — вздохнул Нилов. — Насчет Мирона всё это одни только разговоры. Прошлым летом на деревне Степку искусала собака и никакие Мироны не помогли… Как ни поили его всякою дрянью, а все-таки взбесился. Нет, дедуся, ни черта не поделаешь. Случись со мною такая оказия, укуси меня бешеная собака, я бы себе пулю пустил в лоб.
Страшные рассказы о водобоязни имели свое действие. Охотники постепенно умолкли и продолжали пить молча. Каждый невольно задумался о роковой зависимости жизни и счастья человека от случайностей и пустяков, по-видимому, ничтожных, не стоящих, как говорится, яйца выеденного. Всем стало скучно и грустно.
После чаю Нилов потянулся и встал… Ему захотелось выйти наружу. Походив немного около закромов, он отворил маленькую дверцу и вышел. На дворе давно уже кончились сумерки и наступил настоящий вечер. От реки веяло тихим, непробудным сном.
На плотине, залитой лунным светом, не было ни кусочка тени; на середине ее блестело звездой горлышко от разбитой бутылки. Два колеса мельницы, наполовину спрятавшись в тени широкой ивы, глядели сердито, уныло…
Нилов вздохнул всей грудью и взглянул на реку… Ничто не двигалось. Вода и берега спали, даже рыба не плескалась… Но вдруг Нилову показалось, что на том берегу, повыше кустов ивняка, что-то похожее на тень прокатилось черным шаром. Он прищурил глаза. Тень исчезла, но скоро опять показалась и зигзагами покатилась к плотине.
«Волк!» — вспомнил Нилов.
Но прежде чем в голове его мелькнула мысль о том, что нужно бежать назад, в мельницу, темный шар уже катился по плотине, не прямо на Нилова, а зигзагами.
«Если я побегу, то он нападет на меня сзади, — соображал Нилов, чувствуя, как на голове у него под волосами леденеет кожа. — Боже мой, даже палки нет! Ну, буду стоять и… и задушу его!»
И Нилов стал внимательно следить за движениями волка и за выражением его фигуры. Волк бежал по краю плотины, уже поравнялся с ним…
«Он мимо бежит!» — подумал Нилов, не спуская с него глаз.
Но в это время волк, не глядя на него и будто нехотя, издал жалобный, скрипучий звук, повернул к нему морду и остановился. Он точно соображал: напасть или пренебречь?
«Ударить по голове кулаком… — думал Нилов. — Ошеломить…»
Нилов так растерялся, что не понял, кто первый начал борьбу: он или волк? Он только понял, что настал какой-то особенно страшный, критический момент, когда понадобилось сосредоточить всю силу в правой руке и схватить волка за шею около затылка. Тут произошло нечто необыкновенное, чему трудно поверить и что самому Нилову казалось сном. Схваченный волк жалобно зарычал и рванулся с такой силой, что складка кожи, холодная и мокрая, сжатая рукою Нилова, заскользила между пальцами. Волк, стараясь высвободить свой затылок, поднялся на задние лапы. Тогда Нилов левой рукой схватил его за правую лапу, сжал ее у самой подмышки, потом быстро отнял свою правую руку от затылка волка и, сжавши ею левую подмышку, поднял волка на воздух. Всё это было делом одного мгновения. Чтобы волк не укусил его за руки и чтобы не дать его голове ворочаться, Нилов большие пальцы обеих рук вонзил в его шею около ключиц, словно шпоры… Волк уперся лапами в его плечи и, получив таким образом точку опоры, затрясся с страшной силой. Укусить руки Нилова до локтя он не мог, протянуть же морду к его лицу и плечам ему мешали пальцы, давившие его шею и причинявшие ему сильную боль…
«Скверно! — думал Нилов, оттягивая возможно дальше назад свою голову. — Слюна его попала мне на губу. Стало быть, всё равно уже пропал, даже если и избавлюсь от него каким-нибудь чудом».
— Ко мне! — закричал он. — Максим! Ко мне!
Оба, Нилов и волк, головы которых были на одном уровне, глядели в глаза друг другу… Волк щелкал зубами, издавал скрипучие звуки и брызгал… Задние лапы его, ища опоры, ерзали по коленям Нилова… В глазах светилась луна, но не видно было ничего, похожего на злобу; они плакали и походили на человеческие.
— Ко мне! — закричал еще раз Нилов. — Максим!
Но на мельнице его не слышали. Он инстинктивно чувствовал, что от громкого крика может убавиться его сила, а потому кричал не громко…
«Буду пятиться назад… — решил он. — Дойду задом до дверей и там крикну».
Он начал пятиться, но не прошел и двух аршин, как почувствовал, что его правая рука слабеет и отекает. Затем вскоре наступил момент, когда он услышал свой собственный душу раздирающий крик и почувствовал острую боль в правом плече и влажную теплоту, разлившуюся вдруг по всей руке и по груди… Затем он слышал голос Максима, понял выражение ужаса на лице прибежавшего следователя…
Выпустил он из рук своего врага, когда у него насильно уж разжали пальцы и доказали ему, что волк убит… Отуманенный сильными ощущениями, чувствуя уж кровь на бедрах и в правом сапоге, близкий к обмороку, вернулся он на мельницу… Огонь, вид самовара и бутылок привели его в чувство и напомнили ему все только что пережитые им ужасы и опасность, которая для него только что еще начиналась. Бледный, с широкими зрачками и с мокрой головой, он сел на мешки и в изнеможении опустил руки. Следователь и Максим раздели его и занялись раной. Рана оказалась солидной. Волк порвал кожу на всем плече и тронул даже мускулы.
— Отчего вы не бросили его в реку? — возмущался бледный следователь, останавливая кровотечение. — Отчего в реку вы его не бросили?
— Не догадался! Боже мой, не догадался!
Следователь начал было утешать и обнадеживать, но после тех густых красок, на которые он был так щедр, когда раньше описывал водобоязнь, всякие утешительные речи были бы неуместны, а потому он почел за лучшее молчать. Перевязавши кое-как рану, он послал Максима в усадьбу за лошадями, но Нилов не стал дожидаться экипажа и пошел домой пешком.
Утром часов в шесть он, бледный, непричесанный, похудевший от боли и бессонной ночи, приехал на мельницу.
— Дед, — обратился он к Максиму, — вези меня к Мирону! Скорей! Идем, садись в коляску!
Максим, тоже бледный и не спавший всю ночь, сконфузился, несколько раз оглянулся и сказал шёпотом:
— Не надо, барин, к Мирону ехать… И я, извините, лечить умею.
— Хорошо, только скорее, пожалуйста!
И Нилов нетерпеливо затопал ногами. Старик поставил его лицом к востоку, прошептал что-то и дал ему хлебнуть из кружки какой-то противной, теплой жидкости с полынным вкусом.
— А Степка умер… — пробормотал Нилов. — Допустим, что у народа есть средства, но… но почему же Степка умер? Ты все-таки свези меня к Мирону!
От Мирона, которому он не верил, он поехал в больницу к Овчинникову. Получив здесь пилюли из белладонны и совет лечь в постель, он переменил лошадей и, не обращая внимания на страшную боль в руке, поехал в город, к городским докторам…
Дня через четыре, поздно вечером, он вбежал к Овчинникову и повалился на диван.
— Доктор! — начал он, задыхаясь и вытирая рукавом пот с бледного, похудевшего лица. — Григорий Иваныч! Делайте со мной что хотите, но дольше оставаться я так не могу! Или лечите меня, или отравите, а так не оставляйте! Бога ради! Я сошел с ума!
— Вам нужно лечь в постель, — сказал Овчинников.
— Ах, подите вы с вашим лежаньем! Я вас спрашиваю толком, русским языком: что мне делать? Вы врач и должны мне помочь! Я страдаю! Каждую минуту мне кажется, что я начинаю беситься. Я не сплю, не ем, дело валится у меня из рук! У меня вот револьвер в кармане. Я каждую минуту его вынимаю, чтобы пустить себе пулю в лоб! Григорий Иваныч, ну да займитесь же мною бога ради! Что мне делать? Вот что, не поехать ли мне к профессорам?
— Это всё равно. Поезжайте, если хотите.
— Послушайте, а если я, положим, объявлю конкурс, что если кто вылечит, то получит пятьдесят тысяч? Как вы думаете, а? Впрочем, пока напечатаешь, пока… то успеешь раз десять взбеситься. Я готов теперь всё состояние отдать! Вылечите меня, и я дам вам пятьдесят тысяч! Займитесь же ради бога! Не понимаю этого возмутительного равнодушия! Поймите, что я теперь каждой мухе завидую… я несчастлив! Семья моя несчастна!
У Нилова затряслись плечи, и он заплакал…
— Послушайте, — начал утешать его Овчинников. — Я отчасти не понимаю этого вашего возбужденного состояния. Что вы плачете? И зачем так преувеличивать опасность? Поймите, ведь у вас гораздо больше шансов не заболеть, чем заболеть. Во-первых, из ста укушенных заболевает только тридцать. Потом, что очень важно, волк кусал вас через одежду, значит, яд остался на одежде. Если же в рану и попал яд, то он должен был вытечь с кровью, так как у вас было сильное кровотечение. Относительно водобоязни я совершенно покоен, а если меня и беспокоит что-нибудь, так это только рана. При вашей небрежности легко может приключиться рожа или что-нибудь вроде.
— Вы думаете? Утешаете вы или серьезно?
— Честное слово, серьезно. Возьмите-ка, почитайте! Овчинников взял с полки книгу и, пропуская страшные места, стал читать Нилову главу о водобоязни.
— Стало быть, вы напрасно беспокоитесь, — сказал он, кончив чтение. — Ко всему этому прибавьте еще, что нам с вами неизвестно, был ли то бешеный волк или здоровый.
— М-да… — согласился Нилов, улыбаясь. — Теперь понятно, конечно… Стало быть, всё это чепуха?
— Разумеется, чепуха.
— Ну, спасибо, родной… — засмеялся Нилов, весело потирая руки. — Теперь, умница вы этакий, я покоен… Я доволен и даже счастлив, ей-богу… Нет, честное слово… даже.
Нилов обнял Овчинникова и поцеловал его три раза. Потом на него напал мальчишеский задор, к которому так склонны добродушные, физически сильные люди. Он схватил со стола подкову и хотел ее разогнуть, но, обессилев от радости и от боли в плече, он ничего не мог сделать; ограничился только тем, что обнял доктора левою рукой ниже талии, поднял его и пронес на плече из кабинета в столовую. Вышел он от Овчинникова веселый, радостный, и казалось даже, что с ним вместе радовались и слезинки, блестевшие на его широкой черной бороде. Спускаясь вниз по ступеням, он засмеялся басом и потряс перила крыльца с такой силой, что одна балясина выскочила и всё крыльцо затрепетало под ногами Овчинникова.
«Какой богатырь! — думал Овчинников, с умилением глядя на его большую спину. — Какой молодец!»
Севши в коляску, Нилов опять стал с самого начала и с большими подробностями рассказывать о том, как он на плотине боролся с волком.
— Была игра! — кончил он, весело смеясь. — Будет о чем вспомнить в старости. Погоняй, Тришка!

---

THE STORY ENDING IN THE ORIGINAL VERSION “HYDROPHOBIA” OF 1886

following the phrase “Now, my dear fellow, I’m completely reassured.:

Here’s something for your services . . . five hundred... Come, come, don’t make a fuss... I’m so happy now that I’d give you a thousand, if I had the money on me... Let’s have a drink!"

Nilov had dinner with the doctor and drove away completely at ease. But the following day he was again running to doctors and quacks. Fear of solitude was now added to his other troubles. He moved in on the doctor and did not stop pestering him night and day.

The hands of a watch move imperceptibly. But if you are attentive, you may be able to observe the movement of the minute hand. Thus, the doctor, with Nilov forced on his attention, was able to observe how a robust individual was losing weight, getting gray, an enlightened man falling prey to mysticism.

Nilov did not contract rabies. A month passed, another, a third, and gradually he began coming to himself. A year went by, and he would have forgotten the incident with the wolf, if his premature gray hair and wrinkles had not reminded him of it.

Man has a weak memory. The other day Maxim was bitten by a mad dog. Without hesitation the doctor went to see Nilov.
"We are sending Maxim to Pasteur," he said to him. "We are taking up a collection. Will you make a contribution?"
"Oh, with pleasure!" said Nilov, left the room and on returning, handed the doctor ten rubles.