"Mari d’elle" by Anton Chekhov (1885)

An opera singer unsuccessfully confronts her parasitical husband who has been profiting from her fame and wealth ever since she defied him to take up her artistic career.

A resounding declaration in favour of feminine emancipation, only marred somewhat by the basic vileness of the male partner in this fruitless and endless confrontation.

The title “Mari d’elle” is a direct tranposition of the original Russian title in the Latin alphabet [1], signifying “Her Husband”.

It was first published in the daily newspaper "Petersburg Gazette" on December 18, 1885.

(2,250 words)

Translated from the Russian by Constance Garnet.

The original Russian-language text can be seen below.

MARI D’ELLE

IT was a free night. Natalya Andreyevna Bronin (her married name was Nikitin), the opera singer, is lying in her bedroom, her whole being abandoned to repose. She lies, deliciously drowsy, thinking of her little daughter who lives somewhere far away with her grandmother or aunt. . . . The child is more precious to her than the public, bouquets, notices in the papers, adorers . . . and she would be glad to think about her till morning. She is happy, at peace, and all she longs for is not to be prevented from lying undisturbed, dozing and dreaming of her little girl.

All at once the singer starts, and opens her eyes wide: there is a harsh abrupt ring in the entry. Before ten seconds have passed the bell tinkles a second time and a third time. The door is opened noisily and some one walks into the entry stamping his feet like a horse, snorting and puffing with the cold.
“Damn it all, nowhere to hang one’s coat!” the singer hears a husky bass voice. “Celebrated singer, look at that! Makes five thousand a year, and can’t get a decent hat-stand!”
“My husband!” thinks the singer, frowning. “And I believe he has brought one of his friends to stay the night too. . . . Hateful!”
No more peace. When the loud noise of some one blowing his nose and putting off his goloshes dies away, the singer hears cautious footsteps in her bedroom. . . . It is her husband, mari d’elle, Denis Petrovitch Nikitin. He brings a whiff of cold air and a smell of brandy. For a long while he walks about the bedroom, breathing heavily, and, stumbling against the chairs in the dark, seems to be looking for something. . . .
“What do you want?” his wife moans, when she is sick of his fussing about. “You have woken me.”
“I am looking for the matches, my love. You . . . you are not asleep then? I have brought you a message. . . . Greetings from that . . . what’s-his-name? . . . red-headed fellow who is always sending you bouquets. . . . Zagvozdkin. . . . I have just been to see him.”
“What did you go to him for?”
“Oh, nothing particular. . . . We sat and talked and had a drink. Say what you like, Nathalie, I dislike that individual—I dislike him awfully! He is a rare blockhead. He is a wealthy man, a capitalist; he has six hundred thousand, and you would never guess it. Money is no more use to him than a radish to a dog. He does not eat it himself nor give it to others. Money ought to circulate, but he keeps tight hold of it, is afraid to part with it. . . . What’s the good of capital lying idle? Capital lying idle is no better than grass.”
Mari d’elle gropes his way to the edge of the bed and, puffing, sits down at his wife’s feet.
“Capital lying idle is pernicious,” he goes on. “Why has business gone downhill in Russia? Because there is so much capital lying idle among us; they are afraid to invest it. It’s very different in England. . . . There are no such queer fish as Zagvozdkin in England, my girl. . . . There every farthing is in circulation . . . . Yes. . . . They don’t keep it locked up in chests there . . . .”
“Well, that’s all right. I am sleepy.”
“Directly. . . . Whatever was it I was talking about? Yes. . . . In these hard times hanging is too good for Zagvozdkin. . . . He is a fool and a scoundrel. . . . No better than a fool. If I asked him for a loan without security—why, a child could see that he runs no risk whatever. He doesn’t understand, the ass! For ten thousand he would have got a hundred. In a year he would have another hundred thousand. I asked, I talked . . . but he wouldn’t give it me, the blockhead.”
“I hope you did not ask him for a loan in my name.”
“H’m. . . . A queer question. . . .” Mari d’elle is offended. “Anyway he would sooner give me ten thousand than you. You are a woman, and I am a man anyway, a business-like person. And what a scheme I propose to him! Not a bubble, not some chimera, but a sound thing, substantial! If one could hit on a man who would understand, one might get twenty thousand for the idea alone! Even you would understand if I were to tell you about it. Only you . . . don’t chatter about it . . . not a word . . . but I fancy I have talked to you about it already. Have I talked to you about sausage-skins?”
“M’m . . . by and by.”
“I believe I have. . . . Do you see the point of it? Now the provision shops and the sausage-makers get their sausage-skins locally, and pay a high price for them. Well, but if one were to bring sausage-skins from the Caucasus where they are worth nothing, and where they are thrown away, then . . . where do you suppose the sausage-makers would buy their skins, here in the slaughterhouses or from me? From me, of course! Why, I shall sell them ten times as cheap! Now let us look at it like this: every year in Petersburg and Moscow and in other centres these same skins would be bought to the . . . to the sum of five hundred thousand, let us suppose. That’s the minimum. Well, and if. . . .”
“You can tell me to-morrow . . . later on. . . .”
“Yes, that’s true. You are sleepy, pardon, I am just going . . . say what you like, but with capital you can do good business everywhere, wherever you go. . . . With capital even out of cigarette ends one may make a million. . . . Take your theatrical business now. Why, for example, did Lentovsky come to grief? It’s very simple. He did not go the right way to work from the very first. He had no capital and he went headlong to the dogs. . . . He ought first to have secured his capital, and then to have gone slowly and cautiously . . . . Nowadays, one can easily make money by a theatre, whether it is a private one or a people’s one. . . . If one produces the right plays, charges a low price for admission, and hits the public fancy, one may put a hundred thousand in one’s pocket the first year. . . . You don’t understand, but I am talking sense. . . . You see you are fond of hoarding capital; you are no better than that fool Zagvozdkin, you heap it up and don’t know what for. . . . You won’t listen, you don’t want to. . . . If you were to put it into circulation, you wouldn’t have to be rushing all over the place . . . . You see for a private theatre, five thousand would be enough for a beginning. . . . Not like Lentovsky, of course, but on a modest scale in a small way. I have got a manager already, I have looked at a suitable building. . . . It’s only the money I haven’t got. . . . If only you understood things you would have parted with your Five per cents . . . your Preference shares. . . .”
“No, merci. . . . You have fleeced me enough already. . . . Let me alone, I have been punished already. . . .”
“If you are going to argue like a woman, then of course . . .” sighs Nikitin, getting up. “Of course. . . .”
“Let me alone. . . . Come, go away and don’t keep me awake. . . . I am sick of listening to your nonsense.”
“H’m. . . . To be sure . . . of course! Fleeced. . . plundered. . . . What we give we remember, but we don’t remember what we take.”
“I have never taken anything from you.”
“Is that so? But when we weren’t a celebrated singer, at whose expense did we live then? And who, allow me to ask, lifted you out of beggary and secured your happiness? Don’t you remember that?”
“Come, go to bed. Go along and sleep it off.”
“Do you mean to say you think I am drunk? . . . if I am so low in the eyes of such a grand lady. . . I can go away altogether.”
“Do. A good thing too.”
“I will, too. I have humbled myself enough. And I will go.”
“Oh, my God! Oh, do go, then! I shall be delighted!”
“Very well, we shall see.”
Nikitin mutters something to himself, and, stumbling over the chairs, goes out of the bedroom. Then sounds reach her from the entry of whispering, the shuffling of goloshes and a door being shut. Mari d’elle has taken offence in earnest and gone out.
“Thank God, he has gone!” thinks the singer. “Now I can sleep.”
And as she falls asleep she thinks of her mari d’elle, “what sort of a man he is, and how this affliction has come upon her. At one time he used to live at Tchernigov, and had a situation there as a book-keeper. As an ordinary obscure individual and not the mari d’elle, he had been quite endurable: he used to go to his work and take his salary, and all his whims and projects went no further than a new guitar, fashionable trousers, and an amber cigarette-holder. Since he had become “the husband of a celebrity” he was completely transformed. The singer remembered that when first she told him she was going on the stage he had made a fuss, been indignant, complained to her parents, turned her out of the house. She had been obliged to go on the stage without his permission. Afterwards, when he learned from the papers and from various people that she was earning big sums, he had ‘forgiven her,’ abandoned book-keeping, and become her hanger-on. The singer was overcome with amazement when she looked at her hanger-on: when and where had he managed to pick up new tastes, polish, and airs and graces? Where had he learned the taste of oysters and of different Burgundies? Who had taught him to dress and do his hair in the fashion and call her ‘Nathalie’ instead of Natasha?”
“It’s strange,” thinks the singer. “In old days he used to get his salary and put it away, but now a hundred roubles a day is not enough for him. In old days he was afraid to talk before schoolboys for fear of saying something silly, and now he is overfamiliar even with princes . . . wretched, contemptible little creature!”
But then the singer starts again; again there is the clang of the bell in the entry. The housemaid, scolding and angrily flopping with her slippers, goes to open the door. Again some one comes in and stamps like a horse.
“He has come back!” thinks the singer. “When shall I be left in peace? It’s revolting!” She is overcome by fury.
“Wait a bit. . . . I’ll teach you to get up these farces! You shall go away. I’ll make you go away!”
The singer leaps up and runs barefoot into the little drawing-room where her mari usually sleeps. She comes at the moment when he is undressing, and carefully folding his clothes on a chair.
“You went away!” she says, looking at him with bright eyes full of hatred. “What did you come back for?”
Nikitin remains silent, and merely sniffs.
“You went away! Kindly take yourself off this very minute! This very minute! Do you hear?”
Mari d’elle coughs and, without looking at his wife, takes off his braces.
“If you don’t go away, you insolent creature, I shall go,” the singer goes on, stamping her bare foot, and looking at him with flashing eyes. “I shall go! Do you hear, insolent . . . worthless wretch, flunkey, out you go!”
“You might have some shame before outsiders,” mutters her husband . . . .
The singer looks round and only then sees an unfamiliar countenance that looks like an actor’s. . . . The countenance, seeing the singer’s uncovered shoulders and bare feet, shows signs of embarrassment, and looks ready to sink through the floor.
“Let me introduce . . .” mutters Nikitin, “Bezbozhnikov, a provincial manager.”
The singer utters a shriek, and runs off into her bedroom.
“There, you see . . .” says mari d’elle, as he stretches himself on the sofa, “it was all honey just now . . . my love, my dear, my darling, kisses and embraces . . . but as soon as money is touched upon, then. . . . As you see . . . money is the great thing. . . . Good night!”
A minute later there is a snore.

MARI D’ELLE

Подпраздничная ночь. Опереточная певица Наталья Андреевна Бронина, по мужу Никиткина, лежит у себя в спальной и всем своим существом предается отдыху. Она сладко дремлет и думает о своей маленькой дочери, живущей где-то далеко у бабушки или тетушки… Эта девочка для нее дороже публики, букетов, рецензий, поклонников… и она рада думать о ней до самого утра. Она счастлива, покойна и жаждет только одного, чтобы ей не помешали безмятежно валяться, дремать, мечтать о дочке.
Вдруг певица вздрагивает и широко открывает глаза: в передней раздается резкий, отрывистый звонок. Не проходит и десяти секунд, как дребезжит другой звонок, третий. Отворяется шумно дверь и в переднюю, стуча ногами, как лошадь, отдуваясь от холода и фыркая, кто-то входит.
— Чёрт возьми, некуда шубу повесить! — слышит артистка хриплый бас. — Известная артистка, посмотришь! Получает пять тысяч в год, а не может себе порядочной вешалки завести!
«Муж… — морщится певица. — И, кажется, привел с собой ночевать одного из своих приятелей… Противно!»
Пропал покой. Когда в передней утихают громкое сморканье и установка калош, певица слышит в своей спальной осторожные шаги… Это вошел ее муж, mari d’elle, Денис Петрович Никиткин. От него несет холодом и запахом коньяка. Он долго ходит по спальной, тяжело дышит и, натыкаясь в потемках на стулья, чего-то ищет…
— Ну, чего тебе? — стонет певица, когда ей надоедает эта возня. — Ты меня разбудил.
— Я, душенька, спички ищу. Ты… ты, стало быть, не спишь? А я тебе поклон принес. Кланяется тебе этот… как его?.. рыжий, что постоянно тебе букеты подносит. Загвоздкин… Сейчас только что у него был.
— Зачем ты у него был?
— Да так… Посидели, потолковали… выпили. Как хочешь, Натали, а не нравится мне этот субъект. Ужасно не нравится! Такой болван, каких мало. Богач, капиталист, тысяч шестьсот имеет, а нисколько в нем этого не заметно. Для него деньги, что псу редька. И сам не трескает и другим не дает. Надо капитал в оборот пускать, а он за него держится, расстаться боится… А что толку в лежачем капитале? Лежачий капитал — это та же трава.
Mari d’elle нащупывает край кровати и, отдуваясь, садится у ног жены.
— Лежачий капитал — это вред… — продолжает он. — Почему в России дела хуже пошли? А потому, что у нас лежачих капиталов много, кредита боятся… Не то, что в Англии… В Англии, брат, нет таких гусей, как Загвоздкин… Там каждая копейка в оборот пускается… Да… В сундуках там не держат…
— Ну и отлично. Я спать хочу.
— Я сейчас… О чем, бишь, я? Да… По нынешним временам Загвоздкина повесить мало… Подлец и дурак… Дурак и больше ничего. Ежели б я без ручательства у него просил взаймы, а то ведь и ребенку видно, что тут никакого риска нет. Не понимает, осел! За десять тысяч он сто бы получил. Через год бы у него еще сто тысяч было! Просил, толковал… так и не дал, болван!
— Надеюсь, что ты не от моего имени у него взаймы просил!
— Гм… Странный вопрос… — обижается mari d’elle. — Во всяком случае он мне бы скорей дал десять тысяч, чем тебе. Ты женщина, а я все-таки мужчина, деловой человек. А какой проект я ему предлагал! Не воздушные шары, не химеры какие-нибудь, а дело, суть! Ежели на понимающего человека наскочить, так за одну идею могут тысяч двадцать дать! Ты даже поймешь, ежели тебе рассказать, в чем дело. Только ты тово… не разболтай… ни-ни… Да я, кажется, уже говорил тебе. Говорил я тебе про кишки?
— Мм… после…
— Говорил, кажется… Понимаешь, в чем дело? Теперь гастрономические магазины и колбасники получают кишки на месте и за дорогую цену. Ну-с, а ежели привозить сюда кишки с Кавказа, где они нипочем, выбрасываются, то… как по-твоему? У кого колбасники будут покупать кишки: здесь в бойнях или у меня? Конечно, у меня! Ведь я буду продавать в десять раз дешевле! Теперь станем так рассуждать: ежегодно в столицах и в центрах покупается этих самых кишок на… положим, на пятьсот тысяч. Это минимум. Ну-с, а ежели…
— Завтра расскажешь… После…
— Да, правда… Тебе спать хочется, pardon… Сейчас уйду… Что ни говори, а с капиталом куда ни сунься, везде можно дело сделать… С капиталом даже на окурках можно миллион нажить… Взять хоть ваше театральное дело. Почему, например, Лентовский прогорел? Очень просто! С самого начала не так дело повел. Капитала нет, а он во всю ивановскую жарит, сломя голову… Нужно сначала капиталом заручиться, а потом потихоньку да полегоньку… Нынче на частном или народном театре отлично нажить можно… Ежели ставить настоящие пьесы, по дешевой цене пустить, да публике в жилку попасть, то в первый же год сто тысяч в карман положишь… Ты вот не понимаешь, а я верно говорю… Тоже ведь и ты лежачие капиталы любишь, не лучше этого шута Загвоздкина… Копит и сама не знает для чего… Не слушаешься, не хочешь… Пустила бы в оборот, так не мыкалась бы по свету белому… Ведь для первого раза, чтоб частный театр устроить, довольно и пяти тысяч… Не так, конечно, как Лентовский, а скромно… потихоньку… Антрепренер у меня уже есть, помещение я присмотрел… денег только нет… Если б ты понимала, то давно бы уже рассталась со своими этими разными пятипроцентными… процентными, выигрышными…
— Нет, merci… Ты и так уж меня достаточно пощипал… Будет с меня, наказана…
— Если по-бабьи рассуждать, то конечно… — вздыхает Никиткин, поднимаясь. — Конечно!
— Будет с меня… Ну, ступай, не мешай мне спать… Надоело твои бредни слушать.
— Гм… Тэк-с… Конечно! Пощипал… обобрал… мы что сами даем, то помним, а что берем, того не помним.
— Я у тебя никогда ничего не брала.
— Так ли? А когда мы еще не были известной артисткой, то на чей счет мы жили? А кто, позвольте вас спросить, вытянул вас из нищеты и осчастливил? Этого вы не помните?
— Ну, ступай, спи. Поди проспись.
— Ежели я кажусь вам пьян… ежели я для такой персоны низок, то я могу вовсе уйти.
— И уходи. Отлично сделаешь.
— И уйду. Довольно уж я унижался. И уйду.
— Ах, боже мой! Да уходи же! Я буду очень рада!
— Ладно. Увидим.
Никиткин что-то бормочет про себя и, натыкаясь на стулья, выходит из спальной. Засим доносится из передней шёпот, шарканье калош и звук запираемой двери. Mari d’elle всерьез обиделся и ушел.
«Слава богу, ушел… — думает певица. — Теперь спать можно». И, засыпая, она думает о своем mari d’elle: кто он и откуда взялось это наказание? Когда-то он жил в Чернигове и служил там бухгалтером. Как обыкновенный, серенький обыватель, а не mari d’elle, он был очень сносен: ходил на службу, получал жалованье, и все его проекты и затеи не шли дальше новой гитары, модных брюк и янтарного мундштука. Ставши же «мужем знаменитости», он совсем преобразился. Певица помнит, что когда впервые она объявила ему, что поступает на сцену, он долго ломался, возмущался, жаловался ее родителям, гнал ее из дому. Пришлось поступать на сцену без его позволения. Потом же, узнав по газетам и от людей, что она берет хорошие куши, он «простил» ее, бросил бухгалтерию и стал ее прихвостнем. Диву давалась артистка, глядя на прихвостня: когда и где успел он приобрести новые вкусы, лоск и замашки? Где он узнал вкус устриц и бургонских вин? Кто научил его одеваться по моде, причесываться, говорить Натали вместо Наташа?
«Странно… — думает певица. — Прежде, бывало, получит жалованье и прячет, а теперь и ста рублей в день ему мало. Бывало, при гимназистах говорить боялся, чтоб глупости не сказать, а теперь даже с князьями фамильярничает… Дрянной человечишка!»
Но вот певица опять вздрагивает: опять в передней дребезжит звонок. Горничная, бранясь и сердито шлепая туфлями, идет отворять дверь. Опять кто-то входит и стучит, как лошадь.
«Вернулся? — думает певица. — Когда же наконец дадут мне покой? Это возмутительно!»
Артисткой овладевает злоба.
«Постой же… Я покажу тебе, как комедии играть! Ты у меня уйдешь! Я заставлю тебя уйти!»
Бронина вскакивает и босая бежит в маленький зал, где обыкновенно спит на диване ее mari. Застает она его в то время, когда он раздевается и старательно складывает свою одежду на кресло.
— Ты же ушел!— говорит она, глядя на него блестящими, ненавидящими глазами. — Зачем же ты вернулся?
Никиткин молчит и только сопит…
— Ты же ушел! Изволь сию же минуту убираться! Сию же минуту! Слышишь?
Mari d’elle кашляет и, не глядя на жену, снимает помочи.
— Если ты, нахал, не уйдешь, то я уйду! — продолжает певица, топая босой ногой и сверкая глазами. — Я уйду! Слышишь ты, нахал… негодяй, лакей? Вон!
— Постыдилась бы хоть при посторонних… — бормочет муж.
Певица оглядывается и теперь только видит незнакомую ей актерскую физиономию… Физиономия, видевшая оголенные плечи и босые ноги артистки, сконфужена и готова провалиться…
— Рекомендую… — бормочет Никиткин. — Провинциальный антрепренер Безбожников.
Певица вскрикивает и убегает к себе в спальную.
— Вот-с… — говорит mari d’elle, растягиваясь на диване. — Всё шло как по маслу. Милый, разлюбезный мой, хороший… Поцелуи и объятия… А как только дело коснулось до денег, то… как видите… Великое дело деньги!.. Спокойной ночи.
Через минуту слышится храп.